Студия пыток
Шрифт:
– Все, мой рот на замке.
Он по-полицейски сурово посмотрел на меня:
– Вот и не открывай его. Это дело веду не я, но, когда ты сказал, что работаешь с его домом, мне захотелось бегло просмотреть папку. Чтиво не из приятных, скажу тебе. По большому счету – там и все, и ничего. Когда ты показал мне эту японскую штуковину, у меня зародилось подозрение. Полтора года назад в Глазго велось большое расследование. После падения коммунизма в Восточной Европе там расцвела торговля живым товаром – мужчинами и женщинами, которых вывозили за рубеж для проституции. Когда мы с тобой были молодыми, это называлось «Белым рабством». И происходило не только в Глазго, а по всей Британии. Власти Глазго с этим, конечно, смириться не могли и начали расследование,
– И ты думаешь, Маккиндлесс был связан с ними? – Мне вдруг стало стыдно, что я не обратился к нему раньше.
– Его имя время от времени упоминали разные люди, что не могло не вызвать к нему интереса. Сейчас-то да, он мертв, а мертвого в суд не вызовешь. Трудно сказать, был ли он вовлечен в эти дела прямо или же косвенно. Однажды его обвинили в импорте порнографии. Он сумел убедить суд, что этот случай был временным умопомрачением, заплатил штраф и больше ни разу не попадался. Видимо, бросил это дело, а может, просто стал осторожнее. Мои коллеги в полиции нравов очень обрадовались, узнав о его смерти. Одним подозреваемым меньше. Они, казалось, были убеждены, что он долго играл в игры, прячась за кулисами. У детективов нет сомнений, что он хорошо знал многих, кто занимался торговлей живым товаром.
– И что дальше?
– Ничего особенного. Пара арестов – мелкая рыбешка, несколько человек исчезли, покинули страну, а теперь вот твой парень помер.
– А почему тогда так много шума?
– В некотором смысле подобные преступления – международная проблема. Преступник готов перейти любые границы, чтобы замести следы, а у полицейских руки связаны ограниченными полномочиями.
– Но есть же Интерпол, международное сотрудничество и тому подобное?
– Теоретически да, но на практике не так уж все просто. Прежде чем убедить иностранную полицию начать крупное расследование, мы должны привести веские доказательства. А когда перепрыгнешь этот барьер, натыкаешься на новые – различия в законодательстве, иные способы работы. Сложи все это вместе и поймешь, что у тебя не хватает ни рабочей силы, ни денег. В конце концов – и это самое главное, – опускаются руки и нет желания что-либо делать вообще. Вот с наркотиками – другое дело. Война с наркотиками хорошо финансируется и освещается в прессе. А все, что касается насилия, похищения женщин и детей, убийства бедняков и малоимущих, продажи женщин за границу, где им обещают хорошую работу, детей, подобранных на улице, подростков, сбежавших из дома, – на это у государства никогда не хватает денег.
– Вот дерьмо. – Я сжал голову руками. – Надо же, Джим, кто бы мог подумать.
– Мы вот тоже не думали. Да бог с ним, не переживай так. Я тогда попросил тебя о помощи, потому что эти ребята отличаются от других профессиональных преступников. Им не только деньги нужны, но и сам материал. Ведь их бизнес основан на сексуальной одержимости. Можно откладывать такие дела на потом, можно выбросить ключи в реку, кто будет возражать? Но дела подобного рода продолжают и продолжают появляться, как драконьи зубы. У этих людей к таким вещам маниакальное влечение. И не спрашивай, почему – дело, видимо, в пренебрежении моралью… не знаю. Я думал, ты найдешь в его доме что-то подозрительное, не обязательно ключ ко всему, но какое-то доказательство того, что он был извращенцем. Оказалось, я ошибался. Но не волнуйся, мы их поймаем. Дело принимает серьезный оборот. Сейчас мы их только растормошим, а в следующий раз я уж точно посажу их за решетку. Насколько я знаю, в нравах опять что-то о них разнюхали. В прошлый раз наши ребята опозорились и сейчас, наверное, будут стараться. Это теперь вопрос времени, а не вероятности.
Ну вот, пришло время сделать это. Рассказать ему о снимках, о библиотеке, о визите Маккиндлесса к Анне-Марии. Открылась дверь, и вошла Роза.
– Эй, вы, двое, перерыв закончился.
– Ты собирался сказать ему что-то, да ведь?
– Нет.
– Собирался-собирался.
– Роза, – солгал я, – я ничего не собирался говорить ему. Что я мог сказать? И с твоим предложением я, кажется, еще не согласился.
К десяти часам вечера мы закончили все приготовления к распродаже и остались с Розой вдвоем. Вечер был уникален хотя бы потому, что на столе не стояло открытой бутылки вина.
– Рильке, пожалуйста, прошу тебя – не путайся у меня под ногами. Джим мне действительно нравится, к тому же в моем возрасте другого шанса может уже и не быть. Если он узнает об этом дельце, нашим отношениям конец. Джим даже на мои сигареты косо смотрит. И он так серьезно относится к закону. И странно, но это мне в нем нравится. Он честный. Ему можно доверять.
– А ты разве не хочешь, чтобы он мог доверять тебе?
Ее возмутила моя фраза.
– Он и так может мне доверять! Во всем, что важно. И вообще, он об этом никогда не узнает.
– Роза…
– Рильке, тебе ведь самому хочется…
Мне действительно хотелось. Осточертела мне такая жизнь. Осточертело работать и ничего не зарабатывать. Надоело шарить по карманам, когда не хватает на пинту пива. Сегодня днем я видел Смерть, сидел рядом с ней. Почему не рискнуть? Единственные, кому наша афера может принести вред, – это мы сами, а мы уже ко всему привыкли. Разве не хочется мне чего-нибудь приятного для разнообразия? Денег, например, раз уж они остались без хозяина. К тому же, судя по словам Андерсона, деньги эти – грязные, получены незаконным путем, а нам они могут еще как пригодиться. В тот момент стоило подумать подольше. Ведь грязные деньги пачкают всех, кто их трогает. Они никогда не остаются без хозяина и приносят вред тем, кто с ними имеет дело.
– Как?
Она села на стол и пожала мне руку.
– Рада тебя видеть союзником. Из всего, что я почерпнула в криминальных романах и американских фильмах, я поняла, что в преступлении… – я поморщился при этом слове, и она погладила мою руку, – …чем проще действуешь, тем лучше результат. В больнице кто-нибудь знает, что ты работаешь здесь?
– Нет, они думают, что я ее родственник.
– Отлично. Если ничего не изменится, а скорее всего – ничего и не изменится, поскольку распродажа уже завтра, мы приступим к делу. Конечно, все будут осведомлены о нашей распродаже, но это не имеет значения. Насколько я знаю из чужого опыта, ловят только жадных. Мы ведь не собираемся хапать все. Мы просто возьмем себе хороший процент. – Роза была довольна собой – она с удовольствием играла роль блистательной гангстерши – роль, к которой готовилась всю жизнь. – Как думаешь, каков процент наличных с наших продаж?
– Наличных к чекам – где-то шестьдесят на сорок.
Я говорил правду: антиквариат – прежде всего наличные деньги. И не только потому, что так легче избежать налогов, хотя и это тоже. Если сложить вместе все задолженности антикваров банку, сумма будет не меньше долга стран «третьего мира». Многие дельцы скрывают свои сделки от банковского менеджера со страхом и азартом, словно школьница, надевающая под форму платье, которое ей запрещено носить. Многие любят, когда их деньги всегда рядом, под рукой. Они обвязывают их вокруг пояса, как спасательный жилет, и называют разнообразными именами: капуста, деньжата, бабки, бабочки, бабло, зелень. Носят свои деньги во внутренних карманах и в ботинках, словно в инкубаторах, греют их, надеясь, видно, что те начнут плодиться и размножаться.
– Итак, нам всего-навсего нужно сделать вот что: уменьшить в официальных бумагах финальную, аукционную цену на те товары, за которые заплачено наличными, уже после того, как их выкупят, а разницу положить в карман. К примеру, процентов двадцать. Не забудь, мы ведь еще получаем двадцать процентов комиссионных от продавца и покупателя, делим их между собой пятьдесят на пятьдесят и, по моим грубым подсчетам, сумма наберется приличная. Что скажешь? Ты за?
Она плюнула на ладонь и протянула мне руку. Я сделал тоже самое, и мы с ней скрепили нашу сделку печатью.