Студенты
Шрифт:
Однако все в институте знали, что Палавин человек пишущий, что он «работает над вещью», и так как других пишущих в институте не было, по крайней мере никто не знал о них, то вся масса непишущих испытывала к Палавину нечто вроде уважения.
Месяц назад он принялся за повесть из жизни заводской молодежи. Редактор армейской газеты, в которой Сергей когда-то пописывал, работал теперь в московском журнале и обещал помочь напечатать. Сергей начал работать с воодушевлением. За десять дней он исписал своим бисерным почерком сорок страниц, а до конца было
Вот и сегодня он просидел над бумагой до полудня и, кроме двух абзацев, в конце концов перечеркнутых, и галереи чернильных уродцев на полях, ничего не создал. Очевидно, он просто переутомился за эти дни. Надо сделать перерыв.
Он закрыл чернильницу, лег на диван и закурил. В это время вошла мать — у нее был свой ключ.
— Ты один, Сережа? Как твой грипп? — спросила она, кладя портфель.
Он сказал, что грипп все так же. Ирина Викторовна сразу же принялась за приготовление обеда — побежала на кухню, потом прибежала обратно, опять на кухню, зазвякала там посудой, застучала картошкой, звонко бросая ее из ведра в миску. «Теперь уже наверняка не сосредоточишься», — с досадой подумал Сергей. Он еще надеялся сосредоточиться и поразмыслить над повестью. Иной раз на диване ему приходили в голову неплохие мысли.
И вдруг его осенило — повесть надо отставить! Да! Отставить до второго семестра. И сейчас же, немедля, сесть за реферат и закончить его как можно скорее, чтобы успеть прочитать его до ученого совета в НСО. Это очень важно. Главное сейчас — реферат!
Войдя в комнату, Ирина Викторовна спросила:
— Ты работаешь? Думаешь?
— Да, — сказал он.
Он думал о том, как жаль, что ему не дадут стипендию Белинского в этом месяце. Было б как раз под Новый год.
— Хорошо, я буду тихо…
Стараясь не шуметь, Ирина Викторовна достала из буфета посуду и ушла на кухню. За обедом Ирина Викторовна вдруг сказала оживленно:
— Да, совсем забыла! Ведь у меня сегодня Валюша была!
— Где это у тебя? — спросил он, от удивления перестав жевать.
— На работе. Она пришла как раз в обеденный перерыв. Мы с ней проболтали полчаса…
— Ну?
— Ну, я ей рассказывала…
— А что ей нужно было?
— Я не понимаю, отчего ты сердишься, Сережа?
— Я не сержусь, а спрашиваю: что ей нужно было у тебя? — повторил он раздраженно.
— Ну, просто зашла проведать… Спрашивала про тебя, как твоя работа. Она очень занята, ее куда-то там выбрали… И потом она принесла мне голубую шерсть, что обещала.
— Какую шерсть?
— Ах, господи! Да помнишь, я говорила при ней, что хочу вязать тебе свитер, да не знаю, где взять цветной шерсти. Из белой очень марко. Валюша мне и пообещала. Вспомнил? Ну и принесла вот… Сережа, ешь с хлебом, что за еда без хлеба?
Он хмуро смотрел на мать и не видел ее, углубленно думая
— Не нужно мне никакого свитера! И незачем было брать у нее шерсть. Не хочу я этого, ты понимаешь? Не хочу… Что ты суешься не в свое дело, в конце концов?
— Ты просто, Сережа, ужасный сегодня, — сказала Ирина Викторовна растерянно. — Хоть ты и больной, знаешь…
— Я не больной, а меня выводит из себя это… вот это ханжество! Как будто в Москве нельзя достать шерсти, кроме как у Вали?
— Если ты хочешь…
— Я хочу, чтобы ты отдала ей шерсть обратно! И все!
— Ну да, сейчас же побегу к ней! Не обедавши…
— А я говорю — отдай! Пришла тебя проведать… благодетельница тоже…
— Не благодетельница, а очень милая, обязательная девушка, а ты стал невыносимый брюзга! Это отвратительно в твоем возрасте! — сказала Ирина Викторовна рассерженно. — И вообще, если ты против шерсти…
— Вообще я не против шерсти, — усмехнулся Сергей. — Я не люблю только, когда меня гладят против шерсти. Запомни это, пожалуйста.
Вдруг успокоившись собственным каламбуром, он взял вилку и принялся есть. Ирина Викторовна тоже начала было есть, но она так разнервничалась, что у нее пропал аппетит. Она отодвинула тарелку и встала из-за стола.
— А ты, пожалуйста, ничего у меня больше не проси! И делай свой свитер где хочешь!
Сергей не ответил и продолжал с аппетитом есть котлеты, густо намазывая их горчицей. Когда он кончил второе, пришел Саша. Он разрумянился после катка, весь пунцово светился, и черные глаза его блестели влажно и радостно. От него сразу пахнуло свежестью, морозным простором улиц.
— А вот и я! — весело крикнул он, бросая коньки возле дверей. — Ох, мам, и накатался я! Ноги не держат! Мы с Левкой на спор бегали… Как здорово там — музыка играет, фонари, народищу жутко сколько! А есть я хочу-у!
— Сейчас же положи на место коньки! — сказала Ирина Викторовна, ставя на стол третий прибор. — Что за мерзкая привычка бросать где попало! Сколько раз тебе говоришь, говоришь — горох об стенку.
Саша удивленно посмотрел на мать, потом на брата.
— Что это вы… какие-то?
— Какие — какие-то? Не говори глупостей. Мой руки и садись живо!
Ирина Викторовна вышла на кухню.
— Сережа! — сказал Саша, подойдя к брату. — Что это у вас…
— Ничего у нас! — грубо ответил Сергей. — Мал еще. Иди мой руки, уроки делай и помалкивай.
— Подумаешь… какой сердитый! — Саша озадаченно замолчал, потом проговорил решительно: — Ну ладно! А я тебе не скажу, кого я на катке видел!
— Пожалуйста. Как-нибудь переживу.
Сергей подошел к книжному шкафу и, взяв томик Герцена, лег на диван. Некоторое время в комнате все молчали.
Потом Саша спросил суровым голосом:
— Чай пить будешь?.. С печеньями.
— Ты хочешь сказать — с бисквитами? — усмехнулся Сергей. — Нет, я не пью этого.
Он повеселел, вспомнив о Люсе и о персональной стипендии, и с наслаждением потянулся на диване.