Чтение онлайн

–  Я говорю то, что я и сделаю... А Васька никогда ничего не сделает, потому что в нем не один, а два и даже три человека сидят: один - зависимый от всего остального общества, другой - зависимый от кружка, а третий - он сам, раздвоенный, расстроенный... черт знает что...

Шацкий сморщился от боли и замолчал.

Карташев тоже молчал и вдумывался в слова Шацкого.

–  Это ничему не мешает, - отвечал Шацкий. - Есть на свете, конечно, "священный огонь"... У кого он есть, так и есть, - деньги не только ему не помешают, а помогут...

–  Да, но если я за деньгами погонюсь,

то я там и останусь.

–  Значит, не священный огонь!.. В Америке для юноши идеалом ставится богатство, и это не мешает быть у них Брет-Гартам... И всей Америке не мешает шагать черт знает как вперед, потому что, само собой, там каждый, делая свое дело, делает этим самым и общее громадное дело... потому что жизнь не богадельня, а мастерская... А что из этой мастерской выходит, об этом и говорит нам Корнев... и это, конечно, поймет такой же новый Корнев следующего поколения с своего маяка, но жизнь и от него уйдет... Для науки это нужно и для прогресса тоже, но для несущейся мимо жизни c'est bete comme tout...* и жизнь идет, как идет, и вперед ее не забежишь, потому что там впереди еще нет никакой жизни... И вот этот, вот, что развалился в военной форме в своей коляске, он лучше подходит к требованию этой жизни, потому что его прет, и он прет без рассуждения...

______________

* это глупо, как всё... (франц.)

–  И ты его больше уважаешь?

–  Я презираю его столько же, сколько и бессильный протест, но я хочу иметь право презирать... хочу иметь свое войско... деньги... и это американец понимает.

–  Что ж американцы? их жизнь вовсе уж не такая симпатичная.

–  Да?

–  А конечно... эксплуатация самая дьявольская.

–  Да, да... у нас ее нет... Вот это и есть гнусный сентиментализм и фарисейство: сами гнием на соломе, соломой питаемся, кулачество, с каким не сравнится никакая Америка!.. сами нищи духом, волей, знанием даже нашей действительной жизни... и ни к черту не годимся, а Америка - дрянь... не симпатичны... Факир индийский - недосягаемый идеал для нас: у того хоть мужество есть - прямо лечь и лежать, отказаться от всего. Глупо, глупо все это... Презрение к подлецам вообще, а в частности у такого же подлеца в услужении?.. нет, мой друг, слуга покорный... Приходи, когда у меня будет несколько миллионов, я тебе с удовольствием один дам на газету, а вы, как тараканы на морозе, полопаетесь... но жалкой, зависимой роли я не желаю играть... Не желаю!! Не желаю!!

Шацкий так закричал, что, если бы не грохот мостовой, на него бы все оглянулись. Но мостовая грохотала, ехали экипажи, телеги, звонили конки, шли прохожие, и приятели продолжали изливать друг другу свои мысли.

–  Но каким же путем ты хочешь нажить миллионы?

–  Ну, подрядчиком сделаюсь, когда кончу курс.

–  Надо знать же это.

–  Узнаю... Надену смазные сапоги, поступлю в десятники.

–  Ты? - граф, лорд?

–  Буду и графом и лордом - чем захочу... и ты будешь считать за честь сидеть у меня в кабинете.

–  И будешь мошенничать на подрядах, подкупать, раздавать взятки?

–  Постой... Виктор Гюго нажил миллион своим писанием?

–  Ну?

–  И не он один. Граф Толстой сотни тысяч нажил... Это уж самый идеальный

мир. Однако ж не стеснились взять с людей потому только, что могли это сделать. Почему же я буду конфузиться, если я тоже могу? И я ничем не торгую, а те своими идеалами торгуют. Возьми, чтоб хватило на жизнь: нет, он миллион берет. И все за честь для себя считают хоть посидеть рядом за тем столом, где сидит этот гений...

–  Именно за то, что он гений.

–  Ого! Почище гению, Пушкину, за это самое всадили пулю, за то только, что авторитет своего гения не мог поддержать презренным металлом. Не хватало средств, а жена, жизнь, вся обстановка тянет. Первый предлог, и готово... нет, mon cher, все это глупо... Представь себе, что все - Корневы: мы бы все и сдохли бы с голоду, замерзли бы на улицах. А вот надо нам всем деньги - и кипит дело: и едим, и освещение, и дома, и театр, и коляски: только приготовляй побольше... и мне скажут спасибо. Памятник поставит потомство... да, да... Черт знает как далеко ты живешь... у этой дуры салоп подбит не ватой, а воздухом.

–  Теперь уж недалеко.

Когда подъехали к квартире Карташева, Шацкий, не слезая с извозчика, проговорил:

–  Ну, выноси скорее.

–  Зайди.

–  Ты вежлив, но... можно мечтать, сидя в салопе своей горничной, о миллионах, но смущать этим салопом мирных обитателей... мой друг, у меня еще будет время смутить их. Да и ты сам, как ни вежлив, но затрудняешься в настоящий момент, как быть тебе с своей горничной при моем появлении в этом виде.

–  Я? вовсе нет...

–  Тёма, Тёма, как ты прозрачен... Но утешься: Корнев еще больше твоего смутился бы.

–  Чудак... Ну, хорошо, я сейчас вынесу тебе.

–  A la bonne heure. Послушай, карточки из альбома не вынимай, а то ничего не дадут.

–  Там же портреты матери, сестер... Ну, хорошо... только не потеряй.

В комнате Карташева сидел Корнев.

–  Шацкий здесь, сидит на извозчике, - говорил Карташев, вынимая Георгиевский крест отца и альбом. - Нужда у них с Ларио. Его прогнали... Ларио в одном белье... Шацкий все с него продал и с себя все... сидит в салопе горничной на извозчике и больной совсем...

–  Хороши!

–  У меня тоже денег нет, вот это заложит... звал его сейчас зайти - не хочет.

–  Ну, и пускай уезжает себе.

–  На извозчике мне всю дорогу теорию практики жизни излагал...

–  Вот как... Послушай, у меня есть деньги, но на время...

–  Я недели через две получу...

–  Так возьми... сколько?

–  А сколько ты можешь?

–  Пять рублей могу.

–  Давай.

Карташев выбежал к Шацкому: перепал ему альбом, крест и пять рублей.

–  Заходи, - повторил еще раз Карташев, - Корнев здесь, посидим.

–  Мой друг, нам с Корневым нечего делать... кланяйся ему. Спасибо.

–  Прощай.

Карташев посмотрел еще вслед отъезжавшему Шацкому, худому, сгорбленному в своем салопе, и пошел в дом.

Корнев принес новости: Иванов попался.

–  Я боюсь за Моисеенко, - раздумчиво говорил Корнев. - А у вас в университете...

–  Я ничего не слыхал.

–  В триста человек, говорят, собралась толпа ваших студентов.