Чтение онлайн

–  Ну? - заинтересовался Карташев.

–  Ну, прибежал назад заяц. Сидит опять и старается и виду не подать, что вот он, заяц, слово сдержал.

Корнев опять принялся за ногти.

–  Мог и не сдержать, - произнес он раздумчиво.

–  Какой остроумный Щедрин!

–  Да-а... Это, впрочем, не мешает тебе его не читать. Все "Рокамболей" жарите?

–  Нет, надоело уж и это.

–  Пора.

Пришел Шацкий.

–  А-а! это вы... - небрежно ломаясь, протянул он Корневу руку в перчатке.

–  Ну-с, вы

собачью-то кожу снимите сперва.

Шацкий начал медленно стаскивать перчатки.

–  Ну-с и что ж? Режете, потрошите и за счастье считаете, не вытирая рук, завтракать потом?

–  Во-первых, не кричите.

–  Я, кажется, у себя дома... а во-вторых?

–  Во-вторых, оставьте нас, маленьких людей, лучше в покое.

–  Понимаю...

Шацкий понюхал воздух.

–  Сплетнями пахнет... успели...

Шацкий хотел сесть в кресло, но в это время Карташев, вскочив, бледный и взбешенный, бросился на него, и Шацкий, вместо того чтобы сесть, желая быстро подняться, не удержался и с креслом опрокинулся на пол.

Падение Шацкого расхолодило гнев Карташева, но Шацкий взбесился.

–  Что ж ты наконец, - сказал он, поднимаясь, - окончательный разбойник?

–  Молчать!..

–  Ну, вот вам, извольте, - обратился Шацкий к Корневу.

–  Я решительно ничего, господа, не понимаю.

–  Да эта скотина воображает, что я без него тут тебе сплетничал на него...

–  Об вас ни одного слова не было.

–  Да и нечего говорить было, хоть бы и хотел. Что я тебе денег не дал? Во-первых, тебе на букет двадцать пять рублей дал; во-вторых, пятнадцать ты взял; в-третьих, когда ты опять попросил, я только и сказал, чтобы ты опять дяде написал...

Карташев стоял растерянный, сконфуженный и не смотрел на Корнева.

–  Я сам отказался, во-первых, от твоих денег, а во-вторых, я сказал тебе, что отдам деньги не сегодня-завтра.

–  Только пятнадцать.

–  Все сорок.

–  Это новость...

–  Ну, так вот знай; а в-третьих, с получением денег я от тебя уезжаю.

–  Не удерживаю.

–  Тоже идиот и я был... с таким господином связаться.

–  Я думаю, теперь, когда между нами все кончено, можно бы и не ругаться?

–  Ну, мне пора, - поднялся Корнев и, не смотря на Шацкого и Карташева, стал прощаться.

–  Прощайте, прощайте, доктор, - говорил Шацкий таким тоном, как будто ничего не произошло.

–  Билет я тебе передал? - сухо спросил Корнев.

–  Да; деньги тебе сейчас?

–  После.

–  Это куда? - поинтересовался Шацкий.

–  В оперу...

–  В небеса, в рай, конечно...

–  Да, конечно.

–  По чину?

–  Да, да... - с презрением, скрываясь за дверью, ответил Корнев.

Карташев пошел его провожать. Они молча дошли до дверей.

–  Это что за букет еще? - угрюмо спросил Корнев.

–  Да эта дурацкая, глупая история.

Карташев смущенно наскоро рассказал, в

чем дело.

Корнев сосредоточенно выслушал.

–  Я советую тебе действительно поскорее разъехаться с этим господином. Ведь этак не долго и... совсем разменяться.

–  Пустяки!.. Ну, посмотрел на другую жизнь. Я непременно разъедусь, как только получу деньги.

–  Тебе много надо? Завтра я тебе рублей пятнадцать мог бы дать.

–  Я тебе сейчас же, как получу, отдам. Я тогда сейчас же и перееду. Здесь просто клоака.

–  Ну, так я завтра в театр принесу. Прощай... Послушай, ты все-таки не давай себе воли. Что ж это такое? чуть что, драться лезть. Это уж совсем какое-то юнкерство.

–  Да с ним совсем с толку собьешься. Язвит, бестактный, бесцеремонный.

–  А когда захочет, может другим быть. Ну, прощай.

Карташев возвратился в комнату спокойный, скучный и задумчивый. Не было больше ни гнева, ни раздражения; хорошо ли, худо ли, но вышло так, что приходилось сказать ему решительно: конец.

Шацкий тоже что-то чувствовал и без ломаний, усталый и скучный, раздевался. На другой день они оба не сказали ни слова друг другу, - вечером Шацкий отправился к Бергу, а Карташев в Мариинский театр.

Сперва он сидел там грустный, равнодушный.

В антрактах Корнев напевал ему вполголоса арии и твердил:

–  Прекрасная опера...

–  И мне нравится... - после третьего действия заявил Карташев, обыкновенно новую вещь мне надо раз десять прослушать, прежде чем что-нибудь пойму, а тут как-то я и музыку, и мысль, и, именно через мысль, музыку понимаю... Танец цыган.

Корнев вполголоса начал напевать.

–  Ах, какая прелесть! - вспыхнул Карташев.

В передаче Корнева ему еще больше понравился мотив.

–  Нежная, больная мелодия... И под нее засыпают страсти, но чувствуется, что вот-вот искра, и они опять с новой силой вспыхнут... И все так тонко... Декорации... Ты заметил сумерки: нежный, нежный просвет, а темные, страшные тучи уже ползут, надвигаются: одна половина города уже охвачена мраком, а другая еще в ясных, золотистых сумерках. В этом контрасте такая непередаваемая, какая-то неотразимая сила: и покой, идиллия, и как будто эти тучи и не надвинутся... А они уж тут... И музыка, и больные страсти больных людей... Как будто в жару, в бреду... Нет, хорошо... прелесть. Осмысленная опера.

Корнев слушал восторженные похвалы Карташева, грыз ногти, что-то думал и, когда Карташев кончил, сказал:

–  Вот видишь, как ты можешь чувствовать, а сам из Берга не выходишь...

–  Ах, какая прелесть! Ах, какая прелесть! - говорил Карташев, одеваясь после оперы. - Я весь в огне этого зарева, музыки, страстей!.. Туда бы, Вася...

–  Едем ко мне, - позвал Корнев.

–  С удовольствием.

Они вошли в комнату с ароматом и впечатлениями театра. У Корнева на столе лежал Гете, и Карташев стал перелистывать книгу.