Стриптиз
Шрифт:
Но вопить он стал меньше. И тише. Особенно, после того, как я нарисовал ему трёхколлекторный паровой котёл Ярроу в симметричном и ассиметричном вариантах. А отдельные повизгивания типа:
— А дровы?! Куда здесь дровы кидать?
Гасились фразами:
— Вот сюда, в середину. Но дров — не надо. У нас и угля хватает. Реакторы-то — дымят безостановочно. Однако давай-ка попробуем на жидком топливе.
И картинкой форсунка, вдувающая в топку скипидар.
Переход от простейшего «котелка со свистком» к более сложным конструкциям
Миниатюризация на «Святой Руси» — вполне понятна. Такие технологии как скань, зернь требуют размещения множества (тысяч) элементов с габаритами порядка 1 мм, с точностью в разы большей. В «горячем процессе» типа пайки.
То, что мы заимствовали методы из ювелирки для чёрной металлургии…
Это у туземцев — наследственные ремёсла, фамильные секреты, трудовые династии. Нормальный средневековый коваль не пойдёт спрашивать у сканщика о методах контроля точности позиционирования или чистоты поверхности. Даже не потому, что неприлично, что за такой вопрос и побить могут. Кузнецу такая мысль просто в голову не придёт:
— Мы-то кузнецы по железу, а они-то кузнецы по серебру. Ну чего ж общего-то? Металл-то разный. И вообще…
Мне всё это… глубоко пофиг. Я ж — дерьмократ, либераст и фридомайзер! Исконно-посконно.
«— Вы из России? Это Бруклинский мост. С него нельзя прыгать.
— Нельзя? А нам пофиг!».
Какие-то чудаки думают, что «свобода» — в Капитолии заседает? Свобода — у меня в душе. Ограниченная исключительно «осознаваемой необходимостью». Мною осознаваемой.
Ну и законом того, сами знаете какого, Исаака.
Помимо заимствования хоть откуда, лишь бы на пользу, шли и прогрессорские штучки. Типа прокатного стана. Понятно, что машинку советских времён, по которой раскалённый лист летит со скоростью курьерского поезда… не сейчас. Но на пару веков спрогресснул — первый прокатный стан заработает в районе Стокгольма лет через двести.
Едва пошёл лист — посыпались технологии простейших, массовых изделий.
Я рассказывал уже как делают знаменитые русские средневековые ножи: плющат брусок горячего металла. Поэтому и изделие такое… клиновидное во всех направлениях. А из листа идёт вырубка штампами. «Щёчки» — плоско-параллельно. Куда как легче. И — ровнее. И так — по множеству исконно-посконных святорусских вещей.
И не только исконных. Десятилетия не прошло, как на «Святой Руси» начали делать составные боевые наручи. Две скорлупки-полуконуса на шарнирах.
Как это кузнецы ручными молотами куют… «От зари до зари». За день — комплект заготовок.
Горячей штамповкой… сутки работы. Для всех моих мечников. Всем! Всех типоразмеров, с запасом на склад, легче, прочнее, аккуратнее. Одна стандартизация крепежа убирает пол-дня подгонки на комплект.
Тут же пошли поножи. Историки знают: защита для ног появляется значительно позднее защиты для рук. Ну, значит, мы — дозрели.
Смешанный кольчато-пластинчатый доспех. Да не рубахой!
Шлем — не четвертинками на заклёпках, которые от ударов вылетают, а цельный купол кованный… Мелочь, а жизнь бережёт. Жизни.
Кроме важнейших в бою повышения прочности и снижения веса доспеха, существенно уменьшили время на «вздеть брони». Вместо обычных для русских гридней 15–30 минут, да ещё с помощью отроков, пришли к 1–1.5 минутам. Ещё не красноармеец «от подушки до пирамидки», но уже… Сведённый вместе, в один «кафтан с шапкой и сапогами», комплект защитного доспеха позволял «бронироваться» несколькими движениями без посторонней помощи.
Средневековый доспех — сборный. Собирают на теле бойца перед боем. Прикиньте себе сборку Т-72 вокруг экипажа. Под уже начавшимся артобстрелом.
Ещё в Пердуновке Артёмий, к моему удивлению, весьма удивился требованию контролировать время «оборонения». На «Святой Руси» скорость приведения в боевое положение — существенным параметром бойца не считается, этому не учат.
Почему-то все уверены, что о появлении противника сообщат заранее. Отсюда Мономахово: «а брони везли сзади на телегах». Так повторяется неоднократно: доспехи надевают только перед боем.
В «Живых и мёртвых» попалась фраза:
— Часть, отводимая в тыл на переформирование, двигается без оружия.
Для Синцова эта норма обернулась ужасом собственной беспомощности, руками, схватившими на груди, где обычно висел трофейный шмайсер — пустое место. В момент уничтожения их безоружной части прорвавшимся фашистским десантом.
Русские дружины, даже не в ходе переформирования, а на марше, на постое, в лагере… в зоне возможных боевых действий — доспехов не носят, броней при себе — не имеют.
Сколько наших на этом ни бьют — «всё те же грабли». Вот помолебствуем, взденем брони, поднимем стяги, исполчимся… вот тогда пусть вороги и нападают. Только вражьё, почему-то, этого нашего «пусть» — не понимает. Тупые, наверно. Но бьют — больно.
При разгроме ростовской епископской дружины выяснилось, что только ветераны держали доспехи под рукой и успели, хоть бы частично, их надеть.
«Умный учится на своих ошибках, мудрый — на чужих…» — учусь, мудрею.
Дело не только в особенностях средневекового вооружения, воинского благородства или манеры ведения боевых действий — в русском национальном характере: «на Руси медленно запрягают, да быстро ездят», «пока гром не грянет — мужик не перекреститься».
Не надо нам этого. Мёртвому креститься — уже без надобности.
Высокая рискованность любой хозяйственной деятельности отбивает вкус к предвидению, к планированию собственных действий. «На всё — воля божья», «божьи пути — неисповедимы». «Срабатывание» — без упреждения, «вдогонку». С очень существенной задержкой.
Один чешет голову спереди, лоб:
— Как бы нае…ть?
Другой — сзади, затылок:
— Опять нае…ли…
На войне… лучше я заранее лобешник до крови расцарапаю.