Чтение онлайн

– Ивар Кундри, а вас?

– Так вот, Ивар Кундри, - продолжила я еще ласковее, не замечая его протянутой руки, - я вас очень прошу оставить меня в покое!

И отвернулась, чтобы не любоваться его разобиженной физиономией.

С шорохом стелилась дорога под колеса автобуса, летели мимо редкие тополя, луга, разномастные, будто игрушечные, домики. Потом дорога круто свернула в лес, еловые лапы зацарапали по стеклам, и ворвался через окно горячий запах нагретой земли и хвои. Зеленые тени заскользили по салону, смягчая солнечный свет.

Автобус затормозил. Шофер вышел из кабины, хлопнув дверью, спрыгнул ни землю.

– Что случилось?
– спросила экскурсовод, наклоняясь с переднего сиденья.

– А ничего!
– откликнулся

шофер.
– Чего по жаре ездить, людей мучить? Погуляйте.

– Как же так?
– экскурсовод растерянно оглянулась.
– У нас график!

– Врежусь в первый столб, будет вам график... Голова у меня от жары кружится, ясно?

И, не обращая больше на нее внимания, лег на траву, закинул руки за голову и умиротворенно прикрыл глаза.

В общем-то, он был прав, этот грубоватый шофер. В Ландейл мы приедем в самую жару, не до экскурсий, в автобусе духота, и лес... Он обступал нас со всех сторон, огромные ели верхушками подпирали небо, и автобус казался заводной игрушкой рядом с их обомшелыми необхватными стволами.

Трава похрустывала под ногами. Под елями неровными кругами лежала плотная прошлогодняя хвоя. Валялись шишки. Я подняла одну - растрепанная. Белка потрудилась.

Какие громадные ели... Сколько им может быть лет? Может, они были уже большими деревьями, может, только выбивались из-под земли, когда по этой дороге шли в Хатан светловолосые брат и сестра , бродячие лицедеи. Или не по этой? Или здесь тогда не было ни леса, ни дороги? Прошло ведь пятьсот лет, а земля тоже меняется, хоть и не так быстро, как люди. А память ничего не рассказывает мне, молчит она, моя странная память...

Я вертела в пальцах шишку. Спутники мои разбрелись по лесу, весело перекрикивались, но эти голоса, гул качающихся елей доносились до меня все глуше и глуше. Когда же это началось? Еще год назад я работала в Институте у Маэры и считала биотронику своим единственным призванием. Маэра, кстати, тоже так считал, а его слово в институте значило много. Шла серия опытов, шла на редкость неудачно, провал за провалом, Маэра нервничал, доставалось и младшим сотрудницам, и мне самой, и вот после очередной неудачи я, расстроившись вконец, ушла домой спать.

И едва я успела свалиться на кровать в комнате гостиницы, которую привыкла называть домом, как пришел сон. Мне снилась долина в осеннем лесу, поросшая редким чахлым кустарником, желтела листва, мокрая после дождя глина расползалась под сапогами. Да, на мне были высокие, выше колен сапоги, кожаная куртка с широкими рукавами, и поверх ее кольчуга, ее железные колечки тускло поблескивали, и у широкого пояса в причудливо сплетенных ножнах висел меч, я знала, что он называется кордом. Я шла по этой поляне, подминая сапогами низкие кустики и вялую траву, а рядом шел человек, одетый так же, как я, только меч у него был огромный, двуручный, и сам он был на голову выше меня. Он что-то говорил, склоняясь ко мне, убеждал в чем-то, темные глубоко сидящие глаза хмурились; но слов я не слышала. Я не слышала своего голоса, когда отвечала ему и почему-то смеялась. Зато я видела все очень четко: от капли дождя, застрявшей в темных жестких волосах моего спутника, до полустершейся резьбы на рукояти его меча, до мокрой ветки, качавшейся в пяти шагах от нас.

Внезапно я проснулась и долго лежала с бьющимся сердцем, недоуменно глядя в низкий потолок гостиничной комнаты. Не может быть, чтобы это был сон! Пахло сырой глиной и прелыми листьями, короткий меч бил по бедру, и тяжесть кольчуги...

Я заснула вновь в тайной надежде, что сон вернется, но этого не случилось. Приснилось другое. Я стояла на крепостной стене меж зубцами в рост человека, а далеко внизу расстилались ослепительно зеленые поля, иссеченные белыми нитками дорог. Дул ветер, такой сильный, что я пошатнулась и, боясь упасть, схватилась за круглый камень, торчавший из выщербленной кладки. Стена, наверное, издалека гладкая и ровная, вблизи казалась слепленной наугад из булыжников. Не верилось, что она простоит еще столетья,

если ее не разрушат люди.

И с той ночи началось все...

Вначале я пыталась призвать на помощь науку. Должно же быть какое-то разумное объяснение этим четким, связным, невероятным снам! Я даже Маэре пыталась что-то рассказать. К тому времени я свои сны не только видела, но и слышала, и кое-какие детали подсказали мне путь поиска, а Маэра. мою догадку подтвердил:

– Поменьше надо читать романов по истории Восстания, дорогая моя Ная! проворчал он по своему обыкновению.
– Развелось нынче писателей, тема-то модная... Да, а где отчет по пятой серии? Ах, не знаете? Ну, Ная...

Дальше шла воркотня, не имеющая к моим снам никакого отношения.

Самое же удивительное было то, что я до появления снов не читала ни одного романа о Восстании. Да и в какой книге можно прочесть о ветре, дующем в головокружительной выси крепостной стены? Или о том, как тяжелит на плечах кольчуга?..

Но уж потом я перечла все, что могла найти по этой теме в Центральном книжном собрании Варенги. От романов до солидных научных трудов. И вот что узнала.

Восстание началось в году примерно 1084 от Великого исхода (как пышно именовали бароны Двуречья завоевание этой земли их предками). Некоторые ученые считали его непосредственным продолжением конфликта, послужившего причиной Замятни баронов 1077 года, и таким образом Восстание тайно вдохновлялось мятежными баронскими родами. Этим объяснялось, по-видимому, и то, что большинство побед в Восстании связывалось в хрониках с именем Хели, баронессы Торкилсенской. Род Торкилсенов был наиболее ярым противником объединения страны под рукой Консула почти с самого установления Консулата, и неудивительно, что представительница его стала знаменем восстания, направленного против последнего Консула - Торлора Тинтажельского. Ученые дружно отрицали возможность активного участия Хели Торкилсенской в Восстании, ее имя лишь использовали подлинные вожди. Рядовые воины восстания, разумеется, вели борьбу против всех баронов без исключения, и этот взрыв народной ярости был использован и направлен в нужную сторону мятежными феодалами и богатыми старшинами городских общин. Все ученые подчеркивали, что Восстание было несвоевременным и противостояло прогрессивной по сути тенденции к объединению страны и установлению единовластия. Тем не менее, они признавали значение его победы для развития социальной структуры Двуречья - последовавшее объединение земель, установление республиканского правления, заметное ослабление и позднейшее сведение на нет политической власти баронов...

И лишь в одной книге я нашла упоминание о Стрелках как любопытном фольклорном образе, свидетельствовавшем о ненависти к угнетателям.

Подведя итог своим "историческим изысканиям", я ощутила разочарование и даже обиду. Обиду за людей Восстания, известных и безымянных, которые давно умерли, и оживали сейчас в моих снах. Всё, что было написано в этих книгах, совершено не совпадало с тем, что я видела и чувствовала. Нет, факты передавались правильно, но за этими фактами терялись люди. Какими были они, как ходили по земле, о чем думали, что вело их на смерть - об этом, казалось, забывали историки. И писатели тоже - по крайней мере, те несколько романов, которые я прочла, напомнили мне сцену с раскрашенными куклами, коих авторы передвигали по своему хотению. Было от чего прийти в отчаянье...

Мы должны возвращаться

в свое прошлое, которое для кого-то

будущее, несбывшееся и святое,

за которое они кладут голову на плаху

и становятся под стрелы.

И родят детей,

которых не успевают вырастить.

У меня оставалось все меньше свободного времени. Биотроника отошла на второй план, и Маэра все чаще ругал меня за безделье. А потом я ушла на отдых. Поехала к дяде в Ильден.

Ильден был поселком при железнодорожной станции. Останавливались здесь только грузовые поезда, пассажирские проносились мимо, обдавая станционные здания едким дымом.