Страшила
Шрифт:
— На ней нет имени. Между тем согласно этой теории на каждой такой пуле должно быть проставлено чье-то имя.
Рейчел пожала плечами.
— Вчера был воскресный день, и гравер отдыхал. Мне сказали, что если я хочу выгравировать на ней надпись, то мне нужно заглянуть к ним сегодня. Но сегодня, как ты сам понимаешь, у меня не нашлось для этого ни единой свободной минуты.
Я расстегнул застежку и протянул к Рейчел руки, чтобы надеть пулю ей на шею. Но она подняла ладонь, остановив меня.
— Нет. Это твоя пуля. Я купила ее для тебя.
— Знаю. Но почему ты не отдала мне ее позже —
Она некоторое время обдумывала мой вопрос, после чего опустила руку, так что я уже без каких-либо препон надел цепочку ей на шею и защелкнул застежку. Она посмотрела на меня и улыбнулась:
— А я здорово проголодалась!
Я едва не расхохотался, восхитившись ее способностью столь резко менять предмет разговора.
— Отлично. Давай позвоним в службу гостиничного сервиса.
— Я хочу бифштекс. И еще рома.
Мы сделали заказ, после чего, в ожидании, пока принесут еду и напитки, приняли душ. Обедали мы в банных халатах, сидя друг против друга за столиком, который вкатил официант. Я видел серебряную цепочку на шее Рейчел, но серебряную пулю скрывал от меня воротник ее белого махрового халата. Хотя после душа у нее капала вода с волос и они совершенно растрепались, она казалась мне настолько соблазнительной, что я готов был съесть ее на десерт.
— Тот парень… ну, который поведал тебе теорию о «единственной пуле», был копом или агентом, так?
— Копом.
— Я его знаю?
— Знаешь ли ты его? Сомневаюсь, что кто-то знает его по-настоящему, включая и меня. Но я встречала его имя в нескольких твоих статьях за последнюю пару лет. А почему ты спрашиваешь?
Я проигнорировал ее вопрос и задал собственный:
— Это ты указала ему на дверь или имело место обратное?
— Кажется, я. Знала: так дальше продолжаться не может.
— Отлично. Стало быть, этот парень, которого ты бросила, разгуливает сейчас по улицам, вооруженный пушкой. А между тем ты сошлась со мной и…
Она улыбнулась и покачала головой:
— Это не тема для разговора. Может, поговорим о чем-нибудь другом?
— А о чем тебе бы хотелось поговорить? Может, все-таки расскажешь мне, как проходили слушания?
Прежде чем заговорить снова, она прожевала и проглотила кусочек бифштекса.
— Не о чем особенно рассказывать, — сказала она. — Они меня поимели. Я солгала своему начальнику относительно интервью в Элае, и он разрешил полет. Потом история выплыла наружу, Бюро произвело некоторые подсчеты, и мне вменили в вину использование в личных целях авиационного топлива класса А ценой около четырнадцати тысяч долларов, а такого рода растрата правительственных фондов тянет на уголовное преступление. У них и прокурор наготове был — расхаживал по коридору, на тот случай если бы мне вздумалось оспаривать это и вообще продолжать тяжбу. Думаю, если бы я проявила упорство, меня бы прямо там и арестовали.
— Это просто невероятно.
— Ирония заключается в том, что я действительно планировала провести интервью в Элае, и если бы провела, то комар бы носа не подточил. Но обстоятельства изменились, когда ты сообщил мне об исчезновении Анджелы, и до Элая я так и не добралась.
— Это все бюрократия в худшем ее проявлении. Я обязательно напишу об этом.
— Не напишешь,
— Не выдвинут, если история окажется настолько неприглядной, что единственным способом для них выгородить себя окажется вообще забыть об этом деле и восстановить тебя в должности агента.
Рейчел налила себе очередную порцию рома в один из маленьких стаканчиков, принесенных вместе с бутылкой. Потом положила в ром кубик льда и, прежде чем поднести стаканчик к губам, покатала его между ладонями.
— Тебе легко это говорить. Ведь не тебе придется ставить все на карту, рискуя в случае проигрыша оказаться в тюрьме.
Я покачал головой.
— Рейчел, твои действия, будучи формально ошибочными и даже в определенной степени нелегальными, спасли мне жизнь, а возможно, и не мне одному. Взять, к примеру, Уильяма Шифино и других людей, до которых «несуб» так и не добрался, поскольку благодаря твоим усилиям оказался в центре внимания общественности и вынужден был затаиться. Неужели это ничего не значит и не оправдывает затраты на авиационное топливо класса А?
— Ты, Джек, ничего не понимаешь. Я всегда не нравилась некоторым типам в Бюро. И когда им представился повод сплавить меня подальше, они им воспользовались, считая, что больше никогда меня не увидят. Но как бы то ни было, я выбралась из южной Дакоты, куда они меня законопатили, воспользовавшись для этого, помимо всего прочего, и некоторыми своими связями. Им это не понравилось, и они не забыли об этом. В жизни часто так бывает. Один неверный шаг — и ты становишься очень уязвимым. Они дождались, когда я совершила ошибку, сделавшую меня уязвимой, и набросились на меня. И не важно, сколько людей я спасла или помогла спасти. Твердых свидетельств этого не существует. Зато существует совершенно реальный чек на оплату авиационного топлива. Он и является самым что ни на есть твердым свидетельством.
Я сдался. Она была безутешна. Вернее, не хотела утешиться. Я видел, как она опрокинула одним глотком стаканчик рома, затем выплюнула на дно стакана не растаявший до конца кубик льда и налила себе новую порцию.
— Ты это… тоже давай приобщайся к рому… Не то я выпью все одна, — сказала она.
Я протянул ей свой стаканчик, и она налила мне солидную дозу. Я чокнулся с ней и сделал большой глоток. Ром проскользнул по пищеводу в желудок легко, словно мед.
— Будь осторожна, — предупредил я. — Ром коварен. Легко пьется, но от него здорово развозит.
— А я хочу, чтобы меня развезло.
— Между прочим, нам завтра нужно выехать в девять тридцать утра, чтобы успеть к назначенному времени.
Она тяжело и пьяно поставила свой стакан на край стола.
— Да, как насчет завтрашнего дня? Что мы там будем делать, Джек? У меня ведь больше нет жетона. У меня даже пушки нет, а ты собираешься вот так запросто ввалиться туда?
— Я хочу видеть все это. Хочу понять, там он или нет. Если там, мы можем позвонить в Бюро, в полицию или куда ты только скажешь. Но это моя идея, и для начала я просто хочу туда попасть.