Странник

Приглушённые тона осени…

Да нет, вздор: как же тогда буйство красок, бунинское «осенний пёстрый терем»? Лес – жёлтый, красный, оранжевый, но ещё и зелёный и коричневый под ногами. И рыночные астры и жёлтые маковки золотых шаров. Это – из ряда природного. А есть ещё ряд урбанистический, по-простому – городской: жёлтые, красные, оранжевые, зелёные, коричневые «Жигули» и «Москвичи», цветные квадраты «классиков» на асфальте, чёрно-белые, контрастные жезлы милиционеров. Ну и одежда, конечно: одеваются нынче ярко, толпа

пёстрая, нарядная.

Всё так. А как быть с небом?

Вспомнили Бунина – не грех вспомнить и Александра Сергеевича.

«Уж небо осенью дышало…»

Осеннее небо – блёклое, выцветшее под летним солнцем, выгоревшее, его уж и голубым иной раз не назовёшь, а если облака набегут, затянут – серым-серо…

– Бородин, спишь?

Это ему. Как гром небесный, как возмездие за леность мысли. Последний учебный год, пережить бы, перемочь…

– Куда там, Алевтина Ивановна, разве заснёшь?

Хамский ответ, конечно, но Алевтина простит.

– Дома надо спать, Бородин, а на занятиях слушать педагога.

– Я слушаю, Алевтина Ивановна, я весь – одно большое ухо.

Улыбнулась. Представила Игоря Бородина в виде уха. А однокашникам только палец покажи…

– Тихо, тихо… Прямо дети… Кончили разговоры, продолжаем урок…

Продолжаем… Итак, на чём мы остановились? Ах, да: приглушённые тона осени. Окна в классе чистые, отдраенные перед началом учебного года, за одну сентябрьскую неделю не запылились, а видно-то сквозь них лишь небо, тусклое, как стиранные-перестиранные джинсы с заплатами облаков. Каково сказано? Сравнение в духе конца двадцатого века, броское и убедительное, а также лаконичное.

– Ну ладно, – опять Алевтина, неймётся ей, – до звонка – пять минут, я вас отпускаю. Только тихо!..

Экое благородство! Хоть пять минут, да наши.

– Бородин, останься.

Не вышел номер.

– Надо ли, Алевтина Ивановна?

– Ну ты и нахал, Бородин! Если я говорю, значит, надо.

– Хозяин – барин, – это уж по привычке, чтобы его слово последним было. А так-то зря к Алевтине цеплялся, безвредная она и историю неплохо ведёт, интересно…

– Что с тобой, Игорь?

– А что со мной, Алевтина Ивановна?

– Ты в последнее время стал каким-то рассеянным, остранённым.

Красивое слово – «остранённый». А ведь если вдуматься – ничего хорошего. Остранённый – со странностями, сдвинутый по фазе, псих ненормальный. Спасибо, Алевтина Ивановна.

– Спасибо, Алевтина Ивановна.

– За что?

– Да нет, это я так.

– Что случилось, Игорь? Ты здесь – и тебя нет. На других уроках так же?

– Вам жаловались?

– Пока нет.

– Уже приятно.

– Десятый класс, Игорь, выпускной год. Ты идёшь на медаль…

Иду на «вы». Кто кого: я – медаль, или она – меня?

– Не волнуйтесь, Алевтина Ивановна, я постараюсь не подвести родную школу, альма-матер, так сказать, куда мы ребятишками с пеналами и книжками…

– Ну что ты за человек, Бородин?

Что за человек? Да так себе,

серединка наполовинку, учёный мальчик с пальчик ста восьмидесяти сантиметров от полу.

– Обыкновенный человек, Алевтина Ивановна. Да вы не беспокойтесь, не надо, ничего со мной не случилось, просто сообразил, для чего мне голова дана.

– А раньше не знал?

– Раньше я ею ел. А теперь ещё и думать начал.

– Лучше поздно… И о чём думаешь, если не секрет?

– Обо всём, Алевтина Ивановна, мало ли о чём. Как надумаю – сообщу.

– Ну иди, Бородин, думай…

Вот и поговорили. Алевтина огорчена: не проникла в душу юноши Бородина, не нашла контакта, сейчас клянёт себя почём зря. И вправду зря. Бородин и сам нынче своей души не ведает, она ему – потёмки. Бедный, бедный Бородин… Так и заплакать недолго – от жалости к себе. А между тем права Алевтина: год выпускной, а завтра контрольная по физике. Хотя она и несложной быть обещает, однако же подготовиться надо.

Вышел во двор, навстречу – Пащенко, гордость школы, прыгун в высоту, отличный парень, друг и товарищ.

– Чего ты к Алевтине пристал?

– Это не я к ней, это она ко мне.

– Как завтра с физикой?

– А как? Напишем, не впервой.

– Я за тобой сяду, лады?

– Нет проблем, Валера.

– Что вечером делаешь?

– Думаю, – подчеркнул голосом.

Пащенко засмеялся.

– Ты, часом, не подался ли в дзэн-буддисты? Самосозерцание, самоуглубление… Хочешь, мантру подскажу?

«Мантра» – вещее слово, зацепка для ухода в нирвану. Интеллектуальный человек Валера Пащенко, всё-то он знает, всё-то он слышал.

– Спасибо, Валера, у меня есть.

А что ему ещё ответить?

– Не спрашиваю, не любопытствую, удаляюсь, удаляюсь. Помни о контрольной!

Помню, помню, на память пока жалоб нет. Всё будет в порядке, Пащенко заглянет через плечо с заднего стола, с его ростом это несложно, сдует что положено…

Вещее слово – «память». Отличная зацепка для самоуглубления. А какая память у семнадцатилетнего пацанёнка, ещё не жившего, а прораставшего у папы с мамой на виду? Память на события: переезд на новую квартиру, недельный поход на велосипедах по Московской области, поездка с отцом на Урал.

«О, море в Гаграх! О, пальмы в Гаграх!Кто побывал, тот не забудет никогда…».

Память на вещи: опять же велосипед «Старт-шоссе» с десятью передачами – мечта восьмиклассника Бородина, потом цветной телевизор, новая мебель, пятидесятитомная детская библиотека… Память на встречи: тут всего и не перечислить… Что ещё? А ничего. Нечего вспоминать. И тогда на помощь может прийти чужая память. Отцовская, например. Хотя у него тоже, честно говоря, многого не наберёшь. Единственное, что было, – война. Так он тогда мальчишкой существовал – в эвакуации с матерью, с бабкой Игоревой. А отец, то есть дед Игоря, тот воевал, тому было бы что вспомнить для внука, да не дожил он до Игоря, умер в шестидесятом.