Чтение онлайн

Нет, все-таки – один из трех, Лицо составляющих, поскольку «один из Лица» хоть и верно по сути, но уж больно неграмотно по форме.

На сей раз ответа ждали.

– Не признаю, – сказал Ким.

Не был он членом никакого официального объединения, и металлистом, как мы помним, себя всерьез не числил, хотя и носил положенную униформу. А то, что назвался представителем неформалов, – так не он сам назвался, его назвали, а он лишь не спорил – из чувства здорового любопытства и чувства естественной безопасности.

– Врет, – сказало второе лицо. –

Изобличен полностью. Здесь… – лицо постучало согнутым пальцем (лицо! пальцем! бедный русский язык!..) по папке,

– …все доказательства, свидетельства очевидцев, видения свидетелей. Да вы посмотрите на него, посмотрите: чистый металлист…

– Рок, а тем более металлический, – меланхолично отметило третье лицо,

– есть не что иное, как форма подмены и даже полной замены всем нам дорогих духовных ценностей. Выходит, что мы не сами строим Светлое Будущее, а некая высшая сила нами руководит. Да еще с металлической – читай: железной! – непреклонностью.

– Рок – это музыка! – объяснил Ким.

– Рок – это слепая судьба, – не согласилось третье лицо.

– Почему вы обманываете трибунал? – поинтересовалось первое – среднее!

– лицо.

– Это трибунал? – позволил себе удивиться Ким.

Все-таки хорошо он себя держал, спокойно. И привычное чувство юмора вновь обрел. Как ни странно, именно канцелярская чертовня – ее полнейшая неправдоподобность и бредятина! – вернула ему уверенность в себе. А может, и головная боль помогла? Или частое иглоукалывание?..

– Трибунал, – ответило лицо.

– По какому праву?

– По праву сильного.

– С чего вы взяли, что вы – сильные?

Среднее лицо усмехнулось левой стороной рта. И два остальных лица сделали то же самое.

– Посмотрите на себя, – сказало лицо, – и потом на нас. Кто сильнее?

– Вопрос некорректен. Я один, вас – трое. Я скован, вы свободны…

– Сами того не желая, юноша, вы сформулировали некоторые принципы нашего преимущества в силе. Вы один, нас – трое. Расширьте формулу: вас – единицы, нас – множество. Дальше. Вы скованы, мы свободны. Тут и расширять нечего… Не вижу необходимости продолжать заседание. Сколько нам на него отпущено?

– Пятнадцать минут, – ответило правое лицо. – По пятнадцать минут на клиента… э-э… на обвиняемого.

– Сэкономили семь… Объявляю приговор. Двадцать лет трудового стажа с обычным поражением в правах. Товарищи, согласны?

– Где будет отбывать? – деловито поинтересовалось левое лицо.

– А где бы ни отбывать, – беспечно отвечало среднее лицо. – Широка страна моя родная. За столом никто у нас не лишний. По заслугам каждый награжден. А с его профессией он всегда на булку с изюмом заработает. Лицедеи и шуты любимы народом.

– Лицедеи и шуты опасны для власти, – ввернул Ким, который ко всему происходящему относился как к странному – да! страшному – да! – но все же спектаклю. А захваты на руках и ногах, всякие там укольчики – так нынешняя режиссура на выдумку горазда…

– Глупой власти опасны, – сказало первое лицо. – Она их боится и преследует,

а значит – ожесточает. Умной – нисколько. Она их награждает званиями, премиями, орденами и прочими цацками. Чем больше цацок, тем лучше служат умной власти смелые лицедеи и шуты.

– Где это они должны служить? В зоне? – с сомнением спросило правое лицо.

– Смотря что называть зоной… – среднее лицо отбросило папку «ДЪЛО» назад, и та растворилась в синеве, как давеча – журавлиный клин столоначальников. – Мне хотелось бы обратиться – не удивляйтесь! – к метеорологии. В этой науке есть один замечательный термин: зона высокого давления. Я склонен распространить этот термин на все сферы человеческой деятельности. Так, например, наказание трудовым стажем человек должен отбывать именно в этой зоне в ней, кстати, легко происходит процесс поражения в правах… Чтобы вы не сочли меня голословным, прошу оглянуться на пройденный нами путь…

Правое лицо и левое лицо послушно оглянулись. Что уж они смогли разглядеть в синей темноте просцениума, то бишь вагона, Ким не ведал, но повернулись оба явно довольные. Видно, встал перед их мысленным взором пройденный путь, славный и радостный, который, как песня утверждает, никто у нас не отберет.

– Ну как? – поинтересовалось первое лицо.

– Верно, – сказало правое лицо.

– Единственно, – сказало левое лицо.

– Да, – вспомнило первое лицо, – вам, юноша, ясен приговор?

– А то! – сказал Ким. – Только клал я на него…

– Класть – это ваше право, – мило улыбнулось первое лицо. – У вас вообще немало прав, которыми вы поражены, кроме одного: обжаловать приговор. Он окончателен, кассировать не у кого.

– Ну и какие ж у меня права? – праздно поинтересовался Ким, изо всех сил шевеля пальцами рук, чтобы хоть как-то погонять застоявшуюся кровь.

– Не-ве-ро-ят-ны-е! – по складам отчеканило первое лицо. – Бороться и искать. Найти и не сдаваться. Грызть гранит. Ковать железо. Вздымать знамя… Долго перечислять, назову лишь главное, на мой взгляд: дышать полной грудью. Я, юноша, другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. И вы не знаете. И никто не знает и знать не должен. Я прав?

– Вполне, – сказало правое лицо.

– Предельно, – сказало левое лицо.

– Встать, суд уходит, – подвело итог первое лицо, но не встало. И остальные продолжали сидеть. – Уведите приговоренного.

Никто, конечно, не явился, чтобы увести – или увезти? – Кима. Стол с троицей уплыл в темноту, слился с ней, а робот-коляска вновь ожил и покатился в следующий вагон. Или – так хотелось Киму! – в следующую декорацию, в следующую сцену. Хотя какая, к чертям, декорация, если вагон – все-таки вагон! – трясло на стыках, колеса привычно громыхали под полом, где-то впереди, в темноте, что-то лязгало, булькало и свиристело. В действие снова ворвался мир железнодорожных звуков, будто театральный радист отходил ненадолго, на краткосрочную свиданку выбегал, а сейчас вернулся и врубил на полную мощность положенную по сцене фонограмму.