Стоход
Шрифт:
Он вдруг замолчал.
Конон Захарович поднял на него большие удивленные глаза:
— И что ж, нашли?
— Нашел.
Помолчали, словно оба с завистью прислушивались к веселым голосам молодежи в саду за стенкой клуба.
— Нашел! Такой самородок нашел, какой не снился ни одному золотоискателю. — Встав против Конона Захаровича, музыкант прямо посмотрел ему в глаза. — Дни и ночи учил я этого юношу в течение полугода. Сам себя проверял: не ошибаюсь ли по старости… Не обольщаюсь ли? Нет! Не ошибся! Это
— И что ж из нее, той натуры, выйдет? — спросил дед Конон, когда музыкант замолчал.
— Могло бы выйти большое дело, бессмертное! — учитель задумался. — Да поздно я его нашел. Если б лет семь назад… И все-таки попробуем…
— Так вы это про Гришу? — вставая, проговорил дед Конон, и в глазах его отразились и радость, и испуг, и удивление.
— Да! Речь идет о вашем внуке, Конон Захарович, — почему-то с грустью ответил музыкант. — О нем.
— Так я что ж… я не знал… Тогда обойдусь. Конечно обойдусь… Я давно говорил, что ему надо уходить с земли. Не везет нам на земле. — И, несколько раз попросив прощения за то, что прервал занятия, дед поспешно ушел.
— И где вы ходите! — набросилась Оляна на возвратившегося отца. — За вами два раза от районного председателя приходили.
— От районного? — удивился Конон Захарович. — Чего я районному?
— А нигде ничего такого не говорили? — вкрадчиво спросила дочь.
— Да вроде бы ничего. — Старик задумался. — Ото ж только на болоте.
— А что там у вас вышло? — в ужасе прижимая руки к груди, спросила Оляна.
— Оно ж ничего особого и не вышло. Я только сказал тому болотному планировщику, что ляжу поперек своего участка и не дам копать канаву.
— Боже ж мой, боже! Грех с вами, да и только! Ну пусть уж с панами не мирились. Со стражниками грызлись. А это ж пришли свои — и тоже не ужились! Когда ж он будет, тот покой!
— Да ты постой, дай подумать.
— Чего тут думать? Чего думать? В Сибирь загонят!
— И то так. Пошел против власти. Политика. Самая настоящая политика, — старик почесал затылок. — Ну, ты не горячись… Дай чистое белье. На всякий случай переоденусь. Да в торбу еды какой… И пойду. Куда ж деваться? А Сибирь… Чего ж ее бояться? Сибирь — богатый край. Паши, сколько хочешь…
— Откажитесь вы от этой земли! Плюньте на нее. Просите в другом месте, только бы все тихо.
— Постой, — вдруг задумался старик. — Так районным председателем же теперь наш бывший учитель Моцак!
— Ну и что ж?
— Так он же меня знает! Пойду посоветуюсь с ним.
Дед Конон осторожно вошел в кабинет председателя райисполкома. Александр Федорович Моцак сидел за огромным дубовым столом и что-то писал. Дед остановился у порога, приглаживая рукой голову.
Председатель
— Конон Захарович! Давно мы не виделись. — Моцак пожал руку старику, подвел его к массивному, обитому кожей креслу.
У деда Конона отлегло от сердца. Он смело посмотрел в такое же, как и прежде, сухое лицо Александра Федоровича и удивился, что одет тот в простой серый костюм, а на ногах большие армейские сапоги, на рантах которых засохла болотная грязь.
Александр Федорович не спеша начал расспрашивать о жизни.
Дед Конон хотел сказать, что живется при новой власти очень хорошо. Но, пристально посмотрев в добрые, издавна знакомые глаза, решил говорить все, что думает. Начал пословицей:
— С пролежнями и на перине твердо спать… Еще чешутся рубцы от панских канчуков. А тут, вижу, и свои намахиваются.
— Да что вы! Кто это? Не лесничий ли? Он человек крутой, это правда. Но чтоб канчуком…
— Да насчет канчука я так, к примеру. А дело тут поважнее. Всю жизнь я не верил ни в бога ни в черта. А получается, можно сказать, так, что коммунисты заставляют верить в судьбу да всякую всячину…
— Нич-чего не понимаю, Конон Захарович.
— Да оно и понимать тут особо нечего… Вы только послушайте про мою житуху.
Конон Захарович посмотрел в глаза председателя так, будто бы хотел проникнуть в самую душу…
— Пришел с японской войны, купил ковалочек земли. Посеял жито. На беду, выдалось дождливое лето, и хлеб вымок. Даже семена не вернул. Не везет. Выдал дочь, можно сказать, за ковалок земли. А зять возьми да заболей. Хозяйство расстроилось, и пошла его земличка за долги.
Опять остались на моих заболоченных трех моргах. Зять начал осушать. Паны его за это в тюрьме сгноили. Я попробовал отвоевать свою землю у болота, так графские стражники чуть не убили меня. Ну ладно, то была вражья сила. А тут же ж свои… И тоже гонят с того несчастного ковалка. Вчера сказал инженер, что прямо через мой участок проведут канаву, а меня перенесут… Что ж, выходит, такая моя доля? Судьба?
— Да-а… Вообще-то очень похоже на судьбу… Очень… — раздумчиво протянул Моцак. — Был у меня перед вами один хуторянин. Тоже на судьбу жаловался. И то же самое: только обзавелся хуторком, своей землицей, а тут заставляют переселяться в село, потому что хлопца учить надо да и самому просвещаться. Я, говорит, лучше каждый день на лодке буду возить хлопца в школу, только дайте мне пожить по-человечески. Я говорю, что на хуторе не человеческая, а волчья жизнь. Да его не убедишь. Впрочем, между вами большая разница. Вы человек бывалый и даже вот сами осушали болото. А он не верит, что болото можно превратить в хорошее пахотное поле. По его мнению, болото — это место, проклятое богом, и осушать его не только грех, но и бессмысленно.