Чтение онлайн

— Русс, — истошно воет он, — сорок минут — и вам капут, доннер веттер!

Бондаренко на всякий случай добивает оглушенного, израсходовав последний патрон.

Мы больше не можем ждать. Все, что мы имеем на восемь человек, — это пистолет Доронина с неполной обоймой да физическую силу одного-двух здоровых людей. Еще один маленький нажим — и мы не выдержим.

Решаем: выходить всем сразу, прихватив раненых. Младший лейтенант распределяет обязанности. Смураго, я и Подюков идем впереди. Доронин и Шубин несут Данилина. Петрищев помогает Савчуку. Но что делать с помешанным, мы не знаем.

А вдруг он не захочет идти или закричит при выходе? Тогда все пропадет и нам не прорваться. Может быть, оставить?

Пока мы решали этот вопрос, рваные языки пламени лизнули сперва центральную баррикаду, затем боковую. Пожар грозил разгореться в несколько минут. Больной, заметив огонь, жалобно заскулил. Потом обхватил голову руками и выбежал через заваленный трупами выход на улицу. Его не успели задержать. Над ним повисла ракета, вырвав из мрака круглый участок земли. На миг мы увидели искаженное диким ужасом лицо. Боец стоял на краю воронки, той самой огромной воронки, края и дно которой были усеяны десятками трупов. Потом он опустился на колени и стал тормошить мертвеца, точно хотел разбудить его. Руки прикасались к лицу убитого, гладили его по волосам. Автоматный стрекот вспорол тишину. Больной взвизгнул, выпрямился во весь рост, и нам показалось, что он улыбнулся, улыбнулся так, как это сделал бы вполне здоровый человек, и, повернувшись на месте, грохнулся в воронку.

В искрящихся брызгах рассыпалась ракета, еще больше сгустив черноту ночи.

Нас охватил какой-то чугунный столбняк. Даже тишина, казалось, застыла навечно. Ни выстрелов, ни шорохов, ни скрипов, точно мы провалились в холодную бездонную пропасть.

Но вот где-то забренчали провода, стрекотнул пулемет, грохнула пушка… Кто-то шумно задышал, и мы как будто ожили.

Спустя несколько минут выбираемся через окно, которое охраняли Шубин и Доронин. Оно сбоку, за выступом стены, и перед ним нет воронок, которые могли бы только помешать.

Я свешиваю ногу и наступаю на труп. За мной вылезает Сережка, и мы все трое, включая Смураго, выбравшегося первым, принимаем Данилина. Последним выходит Бондаренко.

Не успеваем мы отползти на десяток метров, как за нами раздается мощный взрыв, в окна и двери летит дробленый кирпич.

— Потолок взорвали, сволочи! — шепчет Смураго.

Мы не знаем, что ждет нас впереди, но каждый из нас благословляет судьбу. Минута промедления — и все мы были бы погребены под рухнувшим потолком.

К нашему счастью, ракеты не взлетают больше. Зачем? Ведь русские придавлены, уничтожены, как мыши. С ними покончено.

Миновав дом в виде буквы «Г», мы поднимаемся в полный рост. Данилин приходит в себя и начинает стонать.

— Братцы, бросьте. Я не могу… бросьте… бро…

Промозглый ветер швыряет нам в лицо мокрую и мелкую снежную крупу. На свежем воздухе глаза еще больше слезятся. Мы спотыкаемся, снова бредем в ночи, навстречу зябкой белесой пороше.

Данилина подхватывают Ситников и Подюков. Втроем им легче. Иногда мы со Смураго останавливаем всю группу и идем вперед на разведку. Вот взорванный Данилиным колодец с солдатами, а вот и труба, у которой ранило старшего сержанта. Полнемца все еще лежит на краю люка. По-видимому, замену ему

не нашли. Отсюда близок овраг, где наверняка есть наши. Впрочем, мы не раздумываем. Нам больше некуда идти, кроме как сюда, и мы идем.

Слева от нас остаются развалины трансформаторной будки.

Смураго уже спустился в овраг, когда следом за нами разорвалось несколько гранат. Кто-то охнул и упал. Описав дугу, над нами повисла ракета. Нас точно смело на дно оврага. А навстречу уже неслось строгое «Кто идет?» Мы забыли обо всем на свете и хором завопили: «Свои-и, свои, свои!»

Когда немного приходим в себя, не досчитываемся Доронина. В самую последнюю минуту он зацепился обмоткой за колючую проволоку и отстал.

— Откуда вы явились? — спрашивает часовой.

— С того света, парень, — отвечает Смураго.

— Похоже, — соглашается боец.

Данилин теряет сознание и бредит: «Браток, не надо, брось, я сам… сколько их… не одолеешь… я сейчас…»

Бондаренко подзывает меня и тихо говорит:

— Нехорошо как-то оставлять товарища. Проверить бы надо…

Я беру Сережку, и мы ползем обратно.

— Куда вы? — торопливо спрашивает часовой.

— В преисподнюю, — серьезным тоном отшучивается Подюков.

Смерть достала Доронина, когда он нагнулся, чтобы освободить обмотку от цепких коготков проволоки. Он лежал на боку, стискивая в руке пистолет.

Я разжимаю пальцы убитого и беру оружие себе. Рука его еще теплая. Я отпускаю руку, она падает на снег. Сережка закрывает лицо Доронина пилоткой.

Наше появление взбудораживает всех, кто находится на КП батальона. Комиссар стоит у стола, Он присматривается к нам, потом делает несколько шагов навстречу и обнимает Бондаренко.

— Друзья! — говорит он. И мы чувствуем в этом слове что-то очень родное, близкое, теплое. Он по очереди обнимает всех.

— Вот удивили, — в его лапы попадает Смураго. — Молодцы, — комиссар хлопает меня по спине. — Ну, не герои ли? — Сережкина голова исчезает на его широкой груди в складках распахнутой шинели.

Шубин, Петрищев и Ситников вносят Данилина. Комиссар долго рассматривает почерневшее лицо раненого, убирает с его глаз клок волос и задумчиво говорит:

— Друзья, друзья… Запомните это!

Землянка переполнена ранеными. Мы с Сережкой замечаем знакомую улыбающуюся физиономию нашего друга Семушкина, который лежит у дверей на нижних нарах и протягивает к нам руки. Протискиваемся к нему. Дядя Никита приподнимается, хватает нас обоих за шеи.

— Робятки мои… живы, сыночки…

Данилина и Савчука осматривает фельдшер. Бондаренко и Смураго идут за комиссаром в дальний угол и садятся за покрытый бумагами и картами стол.

— Да как же вы это… как же… живы… вот и хорошо… вернулись… Митрий, Серега, — повторяет дядя Никита.

Мы садимся на краешек нар и… мгновенно засыпаем. Для нас больше ничего не существует.

У меня нет сил подняться. А Сережка вообще не пытается это сделать. Но ласковые уговоры Семушкина все же заставляют нас раздвинуть опухшие от короткого сна веки.

Бондаренко стоит возле комиссара и смотрит на часы.

— Надо, товарищ младший лейтенант, — говорит комиссар. — Наш левый фланг совершенно оголен.