Чтение онлайн

Дела мои в непонятно-мутном состоянии. Гослит, по выражению Гали, предложил мне «Брестский мир». (Это тоже из нового напора). Я пока никаких решений не принял. Жду обещанного договора на том стихов. Но об этом обо всем говорить неохота.

Работается плохо. Две недели я вообще приходил в норму. Но в рабочую норму так и не пришел. А надо переводить всякую всячину.

Пока же читаю толстовские номера журналов. Старик, наверное, сто раз уже перевернулся в гробу от своего юбилея. Он на открытие пушкинского памятника ехать не захотел, хоть Тургенев его уговаривал. А тут происходит нечто настолько антитолстовское, что душа болит.

Но толстовские документы публикуются иногда замечательные. Например, записки Маковицкого об уходе и смерти Толстого.

Поразительней всего простота и

ясность происходящего. И о Софье Андреевне Л.Н. говорит яснее и проще всего: «Жалко».

А ее действительно жалко. Часто говорят, что всегда прав художник. Субъективно, может быть, и прав. Но субъективно прав любой человек. А с художника спрос другой. Можно ли говорить, что Пушкин — жертва Гончаровой, а Толстой — жертва Софьи Андреевны? Между ними суда нет и быть не может.

История отношений Толстого с близкими, это история, как он их давил своей тяжестью, а они, кто мог, сопротивлялись. И у Пушкина произошло бы то же самое, если бы его не убили на дуэли.

Почему-то Гончарову последнее время принято любить. Даже славный человек Непомнящий2 упрекает Анну Андреевну и Цветаеву в бабьей ревности. А Софью Андреевну еще не канонизировали. Уж больно ее не любили друзья старого Толстого. Маковицкий тоже пишет о ней без приязни. (Есть и в ней от заразы.) А почитаешь ее «Мою жизнь» (тоже в «Новом мире») и понимаешь, что в ней немало было способностей и, действительно, — «жалко».

…В Москве видел Часового. Он тихий и, по-моему, бедный. Дело не движется. А внутренне что-то уже безвозвратно изменилось. Действительно —

по мненью Гераклита

Нельзя два раза сесть в одно корыто.

Читал мне свой ответ на пакостную книгу какого-то чеха3. Сейчас это звучит слабо, как бы и не нужно. Вроде справки из домоуправления: можно предъявить если потребуется…

Дописываю на следующий день. Вода все еще стоит вокруг дома, очень медленно куда-то утекает. Варвара в резиновых сапогах ухлюпала в школу. И все же приятно знать, что живешь рядом с морем, которое может рассердиться.

Посылаю Вам стихотворение, вариант которого однажды читал, но там что-то не получалось с «он» и «она».

Начнем с подражанья. И это Неплохо, когда образец — Судьба коренного поэта, Приявшего славный венец. Терновый, а может, лавровый — Не в этом, пожалуй что, суть. Пойдем за старухой суровой, Открывшей торжественный путь. И сами почти уже старцы, За нею на путь становясь, Напишем суровые стансы Совсем безо всяких прикрас. В тех стансах, где каждое слово Для нас замесила она, Не надо хорошего слога И рифма пусть будет бедна. Зато не с налету, не сдуру, Не с маху и не на фу-фу, А трижды сквозь сердце и шкуру Протаскивать будем строфу. Великая дань подражанью! Нужна путеводная нить! Но можно ли горла дрожанье И силу ума сочинить? Пускай по чужому заквасу В нас будет строка вызревать! Но можно ли смертному часу И вечной любви подражать? Начнем с подражанья. Ведь позже Придется узнать все равно — На что мы похожи и гожи И

что нам от бога дано.

Что такое «стансы», я не знаю. Но думаю, что это именно они и есть. Так один мой знакомый думал, что сонет это более или менее короткое стихотворение с более или менее неприличным содержанием. Второе стихотворение я Вам не читал.

Что остается? Поздний Тютчев? Казалось, жизнь ложится в масть. Уже спокоен и невлюбчив. Но вдруг опять — стихи и страсть… Что остается? Поздний тоже, Но, Господа благодаря, Вдруг упадающий на ложе В шум платья, листьев, октября… Что остается? Пушкин поздний… Какой там поздний!.. Не вчера ль — Метель, селитры запах грозный, И страсть, и гибель, и февраль…

Передали ли Вам пластинки? Мою слушайте только вторую сторону. Первую я читаю скверно.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

Как Маша Пантелеева?

1 Пометка Л.К.: получено 20–23.8.78.

2 Валентин Семенович Непомнящий (р. 1934), критик, историк литературы, пушкинист.

3 Речь идет о клеветнической и лживой книге Т. Ржезача «Спираль измены Солженицына» (М.: Прогресс, 1978). В книге выражена благодарность Л.З. Копелеву за предоставленные сведения.

28/IX

Дорогой Давид Самойлович. На Ваше письмо, где проза по прелести своей соревнуется со стихами, мне хотелось отвечать мгновенно. Увы! Уже неделю вожу его с собой с дачи в город и обратно, успеваю иногда перечитывать — но — но не только часа, 20 минут не было и нет, чтобы ответить. С утра до утра делаю срочную, бессмысленную (ну как для Вас, скажем, подстрочники) и неотступную работу. Кажется, завтра кончу. Уже выскочила из всякого режима, нарушила сон; начался «сердечный дефицит» — т. е. пульс 120–130, с запинками и таким способом: в руке 90, на сердце 120, а в ногах почти нет.

Но вот — хоть пытаюсь писать Вам, авось завтра и допишу как следует.

Сижу у открытого окна, пахнет листвой и яблоками. Яблок нынче много. Одна яблоня доится ежедневно и дает по 5 ведер в день! Но — холод. Я в шапке, в куртке, в сапогах. Стынут руки. Зато — кислород! Воздух спасителен при аритмии. (Восстанавливается пульс, однако, лишь десятичасовым сном.)

Оба Ваши стихотворения (и поздний Тютчев, и ранняя старуха Ахматова) прекрасны. Слышали ли Вы когда-нибудь от АА наивную (и такую странную из ее уст!) похвалу: «Правильное стихотворение»? Причем она имела в виду вовсе не «мастерство», не «умелость», а суть. Так вот: правильные — прекрасные — Ваши стихи — и, как писал Чехов, «да хранят Вас ангелы небесные». Бога-то нет, а вот хотя бы ангелы — быть может, и летают над нами, и хранят нас?

Да хранят Вас ангелы небесные — хотя, милостивый государь, я, не обладая ни высоким званием Вашей супруги, ни ее тактом [на полях: Галя молодец. Привет ей.], вынуждена заметить: пропили Вы нашу встречу! а так хотелось и надо было повидаться! Но Вы предпочли «массированные встречи с друзьями»…

О Нат. Гончаровой АА говорила: «Я не знаю ни одной фразы, которую можно было бы сказать в защиту этой женщины». «Она была не только глупая, но хищная, жадная, злая». (Существует дивная звукозапись монолога АА против Гончаровой.) Зачем ее сейчас поднимают и оправдывают — непонятно, и зачем участвует в этом милый и умный В[алентин] С[еменович] Н[епомнящий] — еще непонятнее. Ахм[атова] и Цв[етаева] вовсе не ревнуют к ней Пушкина: уж на них-то, ни на одной, Александр Сергеевич наверняка не женился бы… Обе они для него были бы «академики в чепце». Ему нужна была «прелестная дура». Что ж! Пусть бы дура, но хоть с «правилами». А она и «правил» не соблюдала, один разор и пляс.