Чтение онлайн

Глубина основной мысли — вершковая.

Да, всякое дезертирство совершается не просто, и притом непременно наказуется разложением души. Открытия тут нет. А исполнено тягуче, длинно, пейзанисто, малограмотно, некультурно.

Лишен ли автор таланта? Не знаю. Быть может, и не лишен. Иногда мелькает кое-где темперамент. Но бескультурье в языке (т. е. в мысли) полнейшее, смесь бюрократического с пейзанским… Посмотрю «Матеру».

Жаль, что Вы оставили прозу. Надеюсь, зимою начнете опять. Для прозы ведь нужен не только внутренний, но и внешний ритм. А зимами

за городом его достичь легче, чем летом. Летом выбивают люди.

Почему Вы ничего не написали о Л[ьве] З[иновьевиче] и Р[аисе] Д[авыдовне]? Сами они не пишут, а слухи ходят об их здоровьях разные. Хотелось бы, чтобы они отдохнули и вернулись коричневые и бодрые как всегда. Привет им. Я от них ничего не получала.

О себе писать нечего. Болею, не болею, нудно, через силу, без охоты работаю. Вот и все, к чему сводится жизнь.

Будьте здоровы. Привет Гале. Пишите.

ЛЧ

24/VII 77

1 Поэма называется «Сон о Ганнибале».

Дорогая Лидия Корнеевна!

С высшей точки зрения, Вы, как всегда, правы. Но мы живем в удивительное время, когда литература пребывает без высших понятий. Вместе с тем это не означает, что у нее нет высших целей.

Хотя Вы и сердитесь, я не жалею, что подвиг Вас на чтение Распутина. Он, пожалуй, самый талантливый из «деревенщиков», и в нем виднее всего достоинства и недостатки этого литературного направления. Это литература «полународа»2, как Вы правильно поняли. И она, может быть, не знает и не видит иного пути в формировании нравственности, кроме нравственной ретроспекции. Но жажда нравственности в ней истинная. И с этой точки зрения она правдива.

Для познания нашего времени ощущать эту литературу, по-моему, необходимо. Я много думал о «деревенской прозе». Кое-что записал. И готов Вам перечитать свои заметки при встрече3.

Приедем мы скоро — билеты взяты на 23 августа. Но это еще не совсем точно, потому что мама заболела: небольшое воспаление легких.

Здесь шумно и многолюдно. Хотя я и стараюсь уберечься от излишнего общения, это плохо получается. Испытываю смешанное чувство раздражения и удовольствия. С Левой и Раей вижусь урывками. Лев жалуется на различные недомогания, но все же участвует во всех мероприятиях, которых множество.

Сарру я не видел, но новости знаю. Только что звонила Ника.

Ваши замечания о «Ганнибале» отчасти справедливы. Совсем исключить Моршу, мне кажется, нельзя. Вся трагедия происходит в некой атмосфере. Морша — знак этой атмосферы. Но сократить ее стоило. Я убрал кусок от «А тут и Морша, мелкая зуда» до «Но он не мог унять арапской крови».

А вместо строк —

«Так действует на нас худое слово. Он постепенно отдалил Норцова» —

теперь так:

«Он стал искать намека в каждом слове И не умел унять арапской крови».

Так ли здесь все с падежами? Как Вы думаете?

Выбросил я и еще один кусок.

От «То

был Норцов» до «А там ни перед кем не отвечай».

Так будет компактнее.

Дорогая Лидия Корнеевна! Пока писал Вам это письмо, меня прерывали четыре раза. Простите за куцые мысли и жуткие фразы.

На сем кончаю, потому что пришел человек, который отвезет письмо.

Будьте здоровы. Не болейте.

Мы очень соскучились по Вам (Вас).

Ваш Д.С.

Часть Вашего письма — о Распутине читал нескольким друзьям. Они в восторге.

1 Датируется по содержанию.

2 В своих дневниковых записях и в стихах Самойлов позже вернулся к этой мысли: «Крайнее почвенничество произошло в результате крушения деревни и стало идеологией «полународа». Оно сразу отыскало себе духовных отцов среди славянофилов конца века. Ибо этого рода почвенничество тесно связано с властью. Поскольку власть у нас не народная, а скорее «полународная», то есть отражающая состояние «полународа» (31 января 1981. Д. Самойлов. Поденные записи: В 2 т. Т. 2. М.: Время, 2002, с. 298).

3 В своих статьях о деревенской прозе Самойлов пишет о «литературе полугорожан»: авторы ее — «горожане из крестьян», проза их — свидетельство того, что деревни уже нет. (Памятные записки. М., 1995). А в сборнике «Черта», опубликованном посмертно (М., 1994, с. 25) читаем: Когда сумбур полународа / Преобразуется в народ, / Придет поэт иного рода, / Светло и чисто запоет.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Простите, что пишу на машинке — с фломастерами швах, остались только цветные. Жду обещанных из Москвы.

У нас, после московского сумбура, благолепие и отдохновение, видимо, уже слишком затянувшееся. Ничто так не развращает, как покой и тишина. Каждый день собираюсь сделать что-нибудь великое, но с тем и ложусь спать, откладывая на завтрашний день. Слаб я против лени. И стихи не удаются.

Здесь прекрасная зима. Иногда холода с солнцем, иногда легкая метель. И никого-ничего.

Спасибо Вам за подарки — за книгу о К.И.2 и за «Нос». «Нос» я уже слушал несколько раз. Удивительно, что Шостакович за несколько десятилетий приучил нас к другому музыкальному языку. Для меня раньше понятной музыкой были романтики, XIX век. А теперь кажется, что в Шостаковиче тоже все понятно и это уже не «новая» музыка, а такая, какая должна быть. Наверное, Мусоргский когда-то тоже так туго воспринимался. Ситуация, в общем, обычная для искусства. Мы и должны быть тупее гения.

Книгу о К.И. мы прочитали. Там, конечно, много хорошего, интересного; хорошие люди пишут. И образ создается, уже вполне «академический». Но в этой книге, как и в других подобных, какие-то безобразные провалы. (В книге о Заболоцком3 просто пропали десять лет его лагерной жизни.) Самый безобразный провал — это отсутствие Вас. Не говорю уже о Ваших воспоминаниях. Вас вообще не было (и значит, нет вовсе — по их логике?). И, наверное, именно потому, что не было Вас, нет общения К.И. с собственными детьми. Потому-то для меня неприятной нотой звучат воспоминания С. Богданович, не знаю, что это за дама. Она явно не на своем месте и не в той дозе.