Чтение онлайн

как в парах самогонных в синеватом дыму золотой самородок являлся ему,

как, раскрыв свою сумку, после сотой версты самородком он стукнул в кабаке о весы,

как шалавых девчонок за собою водил и в портянках парчовых по Иркутску ходил...

В старой рудничной чайной городским хвастуном, молодой и отчаянный, я сижу за столом.

Пью на зависть любому, и блестят сапоги. Гармонисту слепому я кричу: "Сыпани!"

Горячо мне и зыбко и беда нипочем, а буфетчица Зинка все поводит плечом.

Все, что было, истратив,

как подстреленный влет, плачет старый старатель оттого, что он врет.

Может, тоже заплачу и на стол упаду, все, что было, истрачу, ничего не найду.

Но пока что мне зыбко и легко на земле, и буфетчица Зинка улыбается мне. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

ФРОНТОВИК Глядел я с верным другом Васькой, укутан в теплый тетин шарф, и на фокстроты, и на вальсы, глазок в окошке продышав. Глядел я жадно из метели, из молодого января, как девки жаркие летели, цветастым полымем горя. Открылась дверь с игривой шуткой, и в серебрящейся пыльце счастливый смех, и шепот шумный, и поцелуи на крыльце. Взглянул

и вдруг застыло сердце. Я разглядел сквозь снежный вихрь: стоял кумир мальчишек сельских хрустящий,

бравый фронтовик. Он говорил Седых Дуняше: "А ночь-то, Дунечка,

краса!" И тихо ей:

"Какие ваши совсем особые глаза..." Увидев нас,

в ладоши хлопнул и нашу с Ваською судьбу решил:

"Чего стоите, хлопцы?! А ну, давайте к нам в избу!" Мы долго с валенок огромных, сопя, состукивали снег и вот вошли бочком,

негромко в махорку, музыку и свет. Ах, брови

черные чащобы!.. В одно сливались гул и чад, и голос:

"Водочки еще бы!.."и туфли-лодочки девчат. Аккорд 1000 еон вовсю работал, все поддавал он ветерка, а мы смотрели,

как на бога, на нашего фронтовика. Мы любовались,- я не скрою,как он в стаканы водку лил, как перевязанной рукою красиво он не шевелил. Но он историями сыпал и был уж слишком пьян и лих, и слишком звучно,

слишком сыто вещал о подвигах своих. И вдруг

уже к Петровой Глаше подсел в углу под образа, и ей опять:

"Какие ваши совсем особые глаза..." Острил он приторно и вязко. Не слушал больше никого. Сидели молча я и Васька. Нам было стыдно за него. Наш взгляд,

обиженный, колючий, его упрямо не забыл, что должен быть он лучше,

лучше за то,

что он на фронте был. Смеясь,

шли девки с посиделок и говорили про свое, а на веревках поседелых скрипело мерзлое белье. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

* * * Бывало, спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит.

Потом под пихтою приляжет на куртку рыжую мою и мне,

задумчивая,

скажет: "А ну-ка, спой!.."

и я пою.

Лежит, отдавшаяся песням, и подпевает про себя, рукой с латышским светлым перстнем цветок алтайский теребя.

Мы были рядом в том походе. Все говорили, что

она и рассудительная вроде, а вот в мальчишку влюблена.

От шуток едких и топорных я замыкался и молчал, когда лысеющий топограф меня лениво поучал:

"Таких встречаешь, брат, не часто. В тайге все проще, чем в Москве. Да ты не думай, что начальство! Такая ж баба, как и все..."

А я был тихий и серьезный и в ночи длинные свои мечтал о пламенной и грозной, о замечательной любви.

Но как-то вынес одеяло и лег в саду,

а у плетня она с подругою стояла и говорила про меня.

К плетню растерянно приникший, я услыхал в тени ветвей, что с нецелованным парнишкой занятно баловаться ей...

Побрел я берегом туманным, побрел один в ночную тьму, и все казалось мне обманным, и я не верил ничему.

Ни песням девичьим в долине, ни воркованию ручья... Я лег ничком в густой полыни, и горько-горько плакал я.

Но как мое,

мое владенье, в текучих отблесках огня всходило смутное виденье и наплывало на меня.

Я видел

спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина

из полумрака глазами зыбкими глядит. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

* * * Лифтерше Маше под сорок. Грызет она грустно подсолнух, и столько в ней детской забитости и женской кричащей забытости! Она подружилась с Тонечкой, белесой девочкой тощенькой, отцом-забулдыгой замученной, до бледности в школе заученной. Заметил я

робко, по-детски поют они вместе в подъезде. Вот слышу

запела Тонечка. Поет она тоненько-тоненько. Протяжно и чисто выводит... Ах, как у ней это выходит! И ей подпевает Маша, обняв ее,

будто бы мама. Страдая поют и блаженствуя, две грусти

ребячья и женская. Ах, пойте же,

пойте подольше, еще погрустнее,

потоньше. Пойте,

пока не устанете... Вы никогда не узнаете, что я,

благодарный случаю, пение ваше слушаю, рукою щеку подпираю и молча вам подпеваю. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

НА ВЕЛОСИПЕДЕ Я бужу на заре своего двухколесного друга. Мать кричит из постели: "На лестнице хоть не трезвонь!" Я свожу его вниз. По ступеням он скачет упруго. Стукнуть шину ладонью и сразу подскочет ладонь! Я небрежно сажусь вы посадки такой не видали! Из ворот выезжаю навстречу воскресному дню. Я качу по асфальту. Я весело жму на педали. Я бесстрашно гоню, и звоню,

и звоню,

и звоню... За Москвой петуха я пугаю, кривого и куцего. Белобрысому парню я ниппель даю запасной. Пью коричневый квас в пропылившем 1000 ся городе Кунцево, привалившись спиною к нагретой цистерне квасной. Продавщица сдает мокрой мелочью сдачу. Свое имя скрывает: "Какие вы хитрые все". Улыбаясь: "Пока!", я к товарищу еду на дачу. И опять я спешу; и опять я шуршу по шоссе. Он сидит, мой товарищ, и мрачно строгает дубину на траве,