Чтение онлайн

До этого момента он довольствовался тем, что методично принимал клятвы верности от солдат и горожан Монтайе, хотя это и причиняло ему боль. Но когда перед ним толкнули Ансельма Беренжера, его вид изменился.

— Признаешь ли ты Святую Церковь своим путем ко спасению? — спросил он его, как спрашивал в то утро уже почти сотню других.

— Признаю.

— Веруешь ли, что один лишь Бог сотворил мир?

— Верую.

— Веруешь ли, что Иисус воплотился и его жертвой ты был спасен?

— Да, верую.

— Веруешь ли,

что хлеб и вино, освященные священником, суть его тело и кровь?

— Как скажете.

Он закончил список заготовленных вопросов. Ансельм ожидал, что теперь ему позволят пройти через ворота. Но отец Ортис еще не закончил с ним.

— Ты никогда не преклонял колен перед катарским священником?

— Не преклонял.

— Но жена твоя была обращена в ересь, не так ли?

— Была.

— И ты пытался спасти ее этим утром, когда она предстала перед справедливой карой?

— Я добрый католик, хожу на мессу каждое воскресенье, ем мясо и исповедуюсь священнику. Я не еретик.

Отец Ортис вздохнул и кивнул. Солдаты вытолкали Ансельма за ворота к остальным. Следующей была рыжеволосая женщина.

— Твое имя?

— Фабриция Беренжер.

— А, Фабриция Беренжер! Ты — дочь еретички?

Фабриция видела, как отец смотрит на нее с той стороны ворот, — затравленный, полный муки взгляд. «Теперь я — все, что у него осталось, — подумала она. — Он живет ради меня».

— Как скажете.

— Я наслышан о тебе. Твоя слава дошла до Тулузы, знала ли ты? Покажи мне свои руки.

Фабриция шагнула вперед и протянула руки, ладонями вверх. Отец Ортис осмотрел шрамы.

— Ты — колдунья, что, по слухам, исцеляет людей прикосновением рук?

— Я никогда не заявляла о таком даре, — сказала она. Но тут же пошатнулась и опёрлась о стол.

— Что с тобой? — спросил отец Ортис.

В глазах женщины было безумие. Его пробрал холод. «О Небеса! Она одержима».

— Диего Ортис, — произнесла она. — Бог знает тебя, и Он знает помыслы твои. Ты умрешь в окружении ангелов до праздника святого апостола Иоанна. Ты покинешь эту землю, крича от боли и страха, и ничто не спасет тебя.

Она услышала отчаянный крик отца с той стороны ворот. Отец Ортис вскочил на ноги и подозвал двух своих стражников.

— Она осуждена собственными словами. В темницу ее! Мы допросим ее позже.

Темница, куда ее бросили, была высечена в скале; вход в нее вел через люк из основной тюрьмы наверху. Ее держали в одиночестве и темноте.

Тюремщик, Ганаш, отпер засов на люке, и Симон спустился по веревочной лестнице в яму. Симон подождал у подножия, пока его глаза привыкнут к темноте.

Он поднял свечу, которую дал ему тюремщик. Три дня ее держали на затхлой воде и заплесневелом хлебе, и последствия этой суровой диеты уже были налицо. Кожа ее была прозрачной, как мокрый холст, а под глазами залегли темные

синяки. Волосы спутались и были грязными.

Он пытался вспомнить, каково было грешить с ней, но воспоминание каждый раз ускользало, стоило к нему потянуться, — таяло, как дым.

— В какое же место мы попали, — пробормотал он.

Она не шелохнулась, даже не взглянула на него.

— Помнишь? Твой отец хотел, чтобы я отговорил тебя от пострига. Не мог поверить своим глазам, когда увидел тебя здесь сегодня. — Жир со свечи зашипел, когда фитиль затрепетал на сквозняке. — Я часто думал о тебе.

Когда она заговорила, ее голос, казалось, доносился издалека.

— Я видела, как вы пели гимны, пока они сжигали мою мать.

— Я к этому не причастен.

— Вы — дьявол худшего пошиба, ибо твердите себе, что вы так добры и святы. Испанских наемников, что сражались с нами, я понимала: они убивают за деньги и насилуют, когда могут, и не делают из этого тайны. Они не притворяются правой рукой Господа. Они не… сентиментальны.

Симон пошатнулся.

— Мне больно слышать от вас такое.

— Я говорю это для себя, отец. Ни на миг не верю, что это пробьет ваши доспехи святости. Я до сих пор чувствую дым погребального костра моей матери, но полагаю, вы, будучи священником, привыкли к смраду горелой плоти. Для вас он как ладан.

Он глубоко вздохнул и произнес речь, которую отрепетировал перед приходом.

— Я пришел сюда просить у вас прощения, Фабриция Беренжер, за то, что произошло в Тулузе. То, что было между нами, было похотью, а не любовью, и то, что я сделал, то, до чего вы меня довели, обесчестило нас обоих. Это запятнало мою душу пред лицем Божьим и привело вашу семью сюда. Мы извалялись в грязи и должны провести остаток жизни в очищении.

— Я знаю, вы хотели бы разделить со мной вину за случившееся, но правда в том, что я была бессильна это остановить. Полагаю, мера вашего собственного осквернения в том, что этот единственный акт похоти до сих пор тревожит вас, в то время как вы без зазрения совести до смерти пытаете других людей и считаете себя за это благочестивым. Пожалуйста, оставьте меня. Меня кормили лишь черствым хлебом и водой, и этого едва хватает. Я не хочу, чтобы меня стошнило, — это все, что поддерживает во мне жизнь до завтрашнего дня.

Сказать было больше нечего. Он поднялся по лестнице и позвал Ганаша. Уходя, он услышал, как за ним захлопнулся люк.

*

Он вышел из донжона в цитадель, благодарный за холодный, чистый воздух. Он прислонился к колонне и глубоко вздохнул. Последний, кого он хотел бы видеть, — это Жиль де Суассон. Великий сеньор схватил его за шиворот, словно какого-то прислужника.

— Мне нужно поговорить с тобой, отец. Можем мы уединиться?

— В чем дело, сеньор?

— Мне нужен твой духовный совет. Не здесь, люди смотрят. Возьми свою епитрахиль и приходи в мои покои.