Стигматы
Шрифт:
— Алезаис, милая моя, любимая. — Он чувствовал на лице ее дыхание — кислое вино и земляника, — и искал золотую тень ее души в обители ее глаз. — Ты — моя надежда.
*
Он вздрогнул и понял, что задремал в седле. Его оруженосец указал вперед: над долиной, на изгибе реки, высился замок. Струйка дыма поднималась от главной башни и расплывалась по грязному небу; в бойницах донжона мелькал свет факела. Он отыскал взглядом окно их спальни, высоко в башне. Он знал, что под ним стоит окованный железом сундук, украшенный витыми
Его жена, его дом.
Он чувствовал на себе множество взглядов. Ему хотелось проскакать остаток пути галопом, но он не мог. Грязь замерзла, превратившись в лед, и была изрыта колеями от телег, и его лошадь, измученная, спотыкалась. Он гнал ее безжалостно, чтобы успеть до темноты.
Где-то в горах завыл волк, и он перекрестился.
Они остановились у ворот, и его оруженосец выкрикнул пароль. Деревянные створки воротной башни с грохотом отворились.
Факелы уже были зажжены; из донжона и конюшен высыпали слуги. Он был дома; на одно мимолетное мгновение он снова почувствовал себя молодым и невредимым. Но едва он ухватился за этот миг, как почувствовал, что тот ускользает из рук.
Он искал ее среди слуг и солдат, но ее не было. Он сразу понял: что-то не так. Это было написано на их лицах. Они отводили глаза, никто не хотел произносить роковые слова.
Он соскочил с лошади. Рено, его оруженосец, протиснулся вперед.
— Просто скажи, — произнес Филипп.
— Она умерла; прошло полгода. Это случилось в канун Благовещения.
— Как?
— Роды.
Он вспомнил их последнюю ночь. «Веди меня на ристалище, мой воин. Вонзи свое копье так глубоко, как только сможешь». Так вот оно что. Он сам посеял семя своего отчаяния.
— Хотел бы я сказать тебе иное, — промолвил Рено и опустился на одно колено. Вся его челядь последовала его примеру.
Ему хотелось рухнуть на колени в грязь вместе с ними, но так было нельзя, ведь он по-прежнему был хозяином этого замка и этих людей. Он чувствовал, что все смотрят на него. Редкостное чувство — когда тебя жалеют.
«Я не хочу зрителей для своего горя, — подумал он, — я бы предпочел остаться один, вдали от этой вони дыма, лошадей и грязи».
— Позаботьтесь о моей лошади, — сказал он и, хромая, вошел внутрь.
*
На следующий день ее фрейлины непременно должны были поведать ему, как все случилось. Схватки начались после мессы; она мучилась с ребенком весь следующий день и всю ночь, прежде чем Рено послали за знахаркой из деревни. Как она страдала и стонала! Когда же дитя наконец родилось, хлынула кровь: не хватило всего полотна в замке, чтобы остановить поток. Некоторых женщин послали в часовню молиться. «Я просто хочу спать», — сказала она. «Не закрывай глаза», — твердили мы ей все, не так ли? Но мы не смогли помешать. Она не очнулась. А кожа ее!
Он предпочел бы краткий рассказ, но они хотели поведать ему каждую деталь. Все эти месяцы это было их бременем, и им нужно было освободиться от его тяжести, передать его ему. Теперь оно было его.
«Мы не виноваты. Мы сделали все, что могли».
— Она что-нибудь сказала? — спросил он.
Они покачали головами. Одно слово с ее смертного одра могло бы что-то изменить. Но, похоже, сказать было нечего.
Позвали священника, и она угасла ночью. Все проснулись и увидели, что шиферные крыши припорошены снегом, а их госпожа застыла в смерти.
Он отослал их всех, поднялся по лестнице в их спальню и с тревогой присел на край кровати, где она умерла. Кислый ветер выл за стенами, а свечи оплывали и плясали.
Он пытался представить ее лицо, но оно уже тускнело. Еще днем он мог вызвать в памяти каждый локон, каждый взгляд, но тогда она была для него живой, хоть и полгода лежала в могиле. Он услышал ее голос из темного коридора. «Ты даже не спросил о ребенке».
— Не могу поверить, что ты оставила меня здесь одного, — сказал он.
Что она сказала перед его отъездом? «Обещай мне, что вернешься домой целым и невредимым». Ему и в голову не пришло сказать: «Обещай мне, что ты будешь жива, когда я вернусь». Теперь ее не было, солнце скрылось за ней, и он не мог смотреть на свет.
Она пыталась заставить его остаться.
— Не могу, — сказал он ей. — Я рыцарь, и я дал обет совершить паломничество в Святую землю и сражаться за Господа. Я должен исполнить свой долг.
— Я боюсь, что если ты уедешь, мы расстанемся навсегда.
— Это решать Богу.
— Нет, это решать тебе, муж.
— Это не прощание, — сказал он. — Я вернусь к тебе, обещаю.
Она отвернулась от него.
— Ты должна понять, сердце мое. Бог требует этого от меня.
— О, я так не думаю, — сказала она и хотела на этом закончить. Но он настоял. — Этого хочет Папа в Риме, муж. Разве ты не можешь служить Богу так же хорошо, оставаясь здесь и служа людям, чьи жизни зависят от твоего присутствия?
На следующий день он надел свой сюрко. Ее дамы вышили на ткани красный крест, и он вошел в большой зал, чтобы похвастаться.
— Что бы ты сказала, если бы была сарацинкой и увидела, как я иду на тебя с поднятым мечом?
Ее глаза были затуманены.
— Я бы сказала: «Возвращайся домой к своей жене и оставь нас в покое».
«Что со мной не так? — думал он. — Я ведь был счастлив тогда. Любой другой человек выжимал бы из каждого дня все до капли, а не испытывал бы Божье терпение и дьявольское чувство юмора».
И вот ее не стало. «Ты растратил свое недолгое время с ней в той адской стране в поисках Божьей милости, когда Он уже дал тебе больше, чем ты когда-либо заслуживал. А теперь посмотри, что случилось».