Стигма
Шрифт:
Есть ураганы с женскими именами, и есть женщины, чьими именами называют ураганы.
Она лежала на полу, глаза под опущенными веками шептали о том, как сильно она устала. На ее бледном лице выступила испарина от лихорадки, свалившей ее с ног.
Я только что видел, как она преклонила колени перед своими демонами, простила их и прижала к себе. Я видел, как она сломалась от боли, невыносимой для девушки ее возраста, от боли, которую постороннему человеку в принципе трудно себе представить.
Но
Но я почему-то не уходил, наблюдая за рукой, которая приглаживала ее волосы, единственной рукой, чью ласку она принимала.
Женщина с линялыми глазами уткнулась лицом ей в висок, прислонившись спиной к дивану. На ее лице отражалось странное страдальческое спокойствие. Казалось, она хотела защитить ее, крепко прижимать к себе, борясь с самой сложной частью себя.
– Ты ее друг?
– Нет.
Она молча смотрела на меня с отчаянным смирением, не переставая гладить ее по волосам.
Сколько этой женщине лет? Она не похожа на мать взрослой дочери.
Волосы тусклые, неухоженные, руки – как сухие ветки, лицо словно покрыто слоями пыли, из-под которых еле проглядывала молодость. Что-то в ее взгляде делало ее похожей на юную деву, некий хрупкий, рассеянный свет, не имевший с этой изможденной женщиной ничего общего.
– Она слишком маленькая для всего этого, – прошептала она, обескураженная, голосом тонким, как ниточка. – Она слишком маленькая. – Закрыв глаза, женщина погладила ее по щеке. – Она всегда принимала на себя все удары и даже сейчас не может перестать бороться. Из нас двоих она сильнее. А я… я никогда не была ей защитой.
По щекам женщины стекали слезы, и она, судорожно сглотнув, снова открыла глаза и устремила на меня взгляд.
В ней было что-то знакомое, что-то, напомнившее мне о моем детстве.
– Она всего лишь маленькая девочка и не может справляться со всем в одиночку. Ей нужен кто-то, кто ее защитит.
– Я ей не друг, – повторил я, потому что умоляющий тон женщины принял слишком навязчивый оттенок. Он не был бы адресован мне, если бы она знала, что за парень перед ней и какой характер скрывают его непроницаемые глаза. И хотя она видела нас стоявшими слишком близко друг к другу, я последний человек на Земле, к кому можно было обратиться с такой просьбой.
– Ты до сих пор не ушел, – прошептала она. – Почему?
Я невольно стиснул зубы. Хотел бы я это знать, черт возьми. Почему я наблюдаю, как эта женщина прижимает ее к себе? Глядя на руки, теперь ласковые, а до этого навязчивые, цепкие, пугающие – доводящие до слез.
– Я не хочу причинять ей боль, – пробормотала она, прочитав эту мысль в моих глазах.
Подозрительность удерживала меня в стороне. Я не доверял ей, не доверял никому. Даже себе.
Мне хотелось уйти, закрыть за собой дверь и выкинуть из головы жалкий образ этой женщины, но ее материнские
– Ты когда-нибудь хотел ради кого-то стать лучше, чем ты есть? Ради того, кого ты любил? – От ее взгляда у меня в груди как будто образовался бумажный ком. – Я хочу быть для нее такой… Хочу быть матерью, которую она заслуживает. – Голос женщины дрожал, она снова прижалась к дочери. – Не хочу оставлять ее одну, не хочу снова ее бросать. Но придется это сделать. Я должна вернуться в клинику. – Она была безутешна, и не находилось другого объяснения взгляду, которым она на меня смотрела. По ее лицу двигались тени тоски и надежды, потому что она ни на секунду не поверила моим словам. – Ты сможешь о ней позаботиться?
«Нет!» – крикнул голос внутри меня.
«Нет!» – завопили мои глаза, а она закрыла свои, возможно, чтобы их не видеть.
«Нет!» – вот ответ, который она не хотела слышать, но он целиком и полностью выражал мою суть. Женщина цеплялась за тишину, за иллюзию, которую я ей подарил, и держалась за нее до тех пор, пока за ней не пришел Сергей.
Я не хотел защищать ее дочь, не хотел ей помогать, даже не хотел видеть ее рядом с собой.
Для меня она лишь интермедия, случайный эпизод, девятнадцатилетняя девушка-катастрофа, в чьих глазах мерцает ночь. Рано или поздно она уйдет, и о ней не останется никаких воспоминаний.
И все же, черт возьми, она меня зверски бесила.
Поразительно, но все ее поступки противоречили здравому смыслу. Порой меня так и подмывало спросить, действительно ли она такая упрямая или просто очень глупая. Я склонялся к последнему варианту.
И она, похоже, даже не поняла этого, когда я, ошалев от ее тупости, затолкал ее обратно в квартиру, хотя обещал себе больше не иметь с ней ничего общего. Она едва держалась на ногах и смотрела на меня с кровати, как капризный ребенок, сморщив нос и сердито нахмурив черные брови.
– Никто не просил тебя обо мне заботиться!
Лгунья! Ты забыла о своих глазах, а они умоляют меня об этом каждым взглядом, каждым взмахом соблазнительных ресниц.
Ты просто ищешь того, кого не уничтожит проклятие, которое у тебя вместо сердца, кто знает, как стать кошмаром, который ты никогда не захочешь выкинуть из головы. Того, кто останется рядом.
Правда, время от времени ты посылала меня к черту, но это ничего не меняло. Твои отчаянные глаза все равно кричали громче.
Я услышал, как мои челюсти опасно скрипнули. За последние пару лет бруксизм усилился, видимо, из-за непростой жизни, но и без ее пагубного воздействия тут явно не обошлось – она казалась мне катализатором всех мыслимых и немыслимых катастроф.
Она будоражила ту часть меня, где рождались гнев и яростная насмешка, и каждый раз, оказавшись в одной комнате, мы сталкивались друг с другом: она пыталась разорвать меня на части, а я наблюдал за ее попытками.
– Я не хочу, чтобы ты на меня смотрел.