Чтение онлайн

И все здесь, в окружности, и в займищах, и в левадах, и лугах, мощно загрохотало:

Как на этом корабле Девяносто семь гребцов.

Конница казачья под командованием старшины войскового Потапа Петрова пошла на Азов прямым путем, степью. Веселый шум, озорные выкрики, смех распугивают степных птиц и зверей. Трепещут на ветру белыми хвостами бунчуки, алеют кумачовые хорунки с изображением лика Иисуса Христа. Гудят бубны, трещат литавры.

Лихо

заломив старую шапчонку на затылок, едет на добром, лоснящемся от сытости аргамаке Макарка и, приложив к щеке ладонь, на тонкой струне голосисто, по-девичьи выводит:

Как у нас на Дону, во Черкасском городу, Старики пьют-гуляют, по беседушкам сидят… Он машет рукой, и хор голосов подхватывает: По беседушкам сидят, одну речь говорят. Таку речь гутарят: «Как бы нам в поход пойтить, Добрых малолетков за собой повести… А у синя моря вдали стоит город Азов во крепи…»

И все здесь, в необъятной степи, расцвеченной дивными огоньками весенних цветов, все вокруг поет эту песню.

Эх, послушал бы Гурьяшка, с какими переливами да присвистами распевают его песню казаки, идя на ратный подвиг. Где ты, парень? Где?..

И никто из поющих эту песню казаков не ведает о том, что эту-то удалую песню, которую они поют так лихо и ловко, сочинил безусый казачонок Гурейка, оставшийся в Черкасском городке.

Знают об этом из всего казачьего войска только два человека: закадычные друзья его Макарка да дядя Ивашка. Оба они сейчас едут рядом, оба на аргамаках.

Не дождавшись в тот раз Гурейки, Макарка позвал с собой старого казака Чекунова. Они перебрались через Дон и изловили себе аргамаков. Рассказал Макарка старику о том, что сочинил Гурейка песню. И вот теперь они ехали рядом. Макарка пел, а дядя Ивашка подыгрывал на дудке.

А за донскими казаками под водительством куренного атамана Любомира Щетины следом ехали запорожцы. Под звон медных тарелок они тоже пели:

Гей, був у Сичи старый казак по прозвищу Чалый, Выгодував сына Саву казакам на славу…

Сзади войска скрипели тяжелые возы с разным снаряжением и припасами. Под охраной конвойных, гулко хлопая длинными кнутами, пастухи-ногайцы гнали стада скота, отбитого казаками у кубанских татар.

Предчувствуя кровь, в небе кружили крылатые хищники.

Ну разве ж мог знать Гурейка о том, что его песню поют казаки в походе? Да если б он узнал об этом, то, наверное, несколько дней подряд плясал бы от радости.

Заскучал, загрустил Гурьяшка в опустевшем городке. Остались в нем теперь лишь древние старики, немногие бабы и еще более немногие малые ребятишки. Семейных казаков в то время было мало в Черкасске.

Одно

и развлечение у парня, что пойдет в становую избу к войсковому дьяку, которого атаман оставил в городе для административных дел и для встречи боярина Чирикова.

Да и в становой избе не особенно весело. Войсковой дьяк все время занят какими-то делами, а казаки, что оставлены для охраны турецкого посла и его толмача, беспрестанно играют в зернь [20] .

Ну, вот и дождались. Прибыли наконец-то сверху будары с боярином Чириковым и его людьми. Вместе с боярином прибыла и легкая станица казаков во главе с Иваном Каторжным.

Чирикова на стружементе никто не встречал, кроме писаря Лукьяна Персианова да Гурейки.

Сивобородый, крепкий мужчина лет сорока пяти, одетый в парчовый кафтан по случаю прибытия в казачью столицу, Степан Чириков с недоумением смотрел на жирного войскового дьяка.

— А где войсковой атаман? — вдруг, багровея, гаркнул он разгневанно. — А где народ? Где старшины? Почему не встречают?!. Ай вам не ведомо, что я царский посол?

— Все нам ведомо, милостивый боярин, все, — низко поклонился Персианов. — Нет народа зараз в Черкасском. Нет и атамана.

— Куда они подевались?

— Все наши атаманы и старшины со всем Войском Донским и с черкасами пошли на приступ — Азов-крепость добывать…

— Вы очумели али нет? — орал боярин. — Ай вам не ведомо, что царь запрет дал вам… Чтоб не трогали турок, мирно б с ними жили. Ванька, — оглянулся он на огромного, чернобородого, красивого казака в новеньком синем бархатном кафтане, отороченном по полю и воротнику золотом, — скажи этому ослу, что царь-батюшка наказывал, а?

Каторжный молчал, опустив насмешливые глаза.

— Ну?

— Запретить-то запретил, — густым басом сказал Каторжный, — но ведь невтерпеж стало донским казакам. Забижают турки. Вот и пошли.

— Своевольством занимаетесь, — гремел боярин. Чириков. — Великий государь своевольников накажет. А где турецкий посол Кантакузен?

— Не ведаю, — развел руками Персианов.

— Как — не ведаешь, а это чья галера?

— Не ведаю, — пожимал плечами войсковой дьяк.

— Да ты что, скоморох али кто? — не унимался Чириков. — Ты-то кто таков?

— А войсковой дьяк я, Лукашка Персианов, — пискляво ответил казак.

— Ты батогов когда-нибудь отведывал, дьяк? — спросил Чириков.

— Ты, боярин, меня не пугай, — повышая голос, визгливо заговорил войсковой дьяк. — Мы не пуганые. Я те русским языком говорю, что не ведаю, куда девался тот посол Фомка Кантакузин. Был тут, крутился, вертелся, а потом, как дым, исчез, пропал… Куда девался, ума не приложу.

Гурейка про себя смеялся. Ему нравилось, как безбоязненно разговаривал с боярином войсковой дьяк.