Чтение онлайн

Человек любил машины за мощь, за покорность и разумность. Малейшая неисправность, посторонний шум в механизме настораживали его, вызывали болезненную реакцию. Уважение к машине граничило в нем с уважением к человеку. Сейчас он мысленно проходил путь, которым прошло существо, орудовавшее ночью с его "десяткой", пытался проникнуть в суть, руководившую поступками этого существа, и ему становилось страшно. Жуть ослабляла ярость и наконец сделала человека почти спокойным. Он покачал головой и присел возле покалеченной жатки. Водянистый холодок проникал сквозь утренний,

еще не напитавшийся пылью комбинезон и вершил свою благость. Теперь человеку уже не хотелось куда-то бежать, кому-то на что-то жаловаться, кого-то в чем-то убеждать. Теперь он жил двумя разными, не зависящими одна от другой жизнями.

Одна из них была в сегодняшнем дне, другая как бы вернулась во вчерашний. Та, которая обитала сегодня, трезво и тщательно прикидывала, где взять, как доставить к комбайну все нужное для ремонта и сколько продлится ремонт, а та, которая вернулась во вчера, до мелочей восстанавливала события и колола подробностями, которые в иной обстановке прошли бы незамеченными.

...На площади в три тысячи двести гектаров косовицу начали трое. Начали в один час. Через несколько дней Иван Андреевич Мишенин, тот самый, который сейчас стоял перед изуродованной жаткой, уложил валки на первой тысяче гектаров.

У тех двоих дела шли несравненно хуже. Вчера на полосу приехал Александр Гаврилович, * управляющий Яснополянским отделением. Последил некоторое время за машинами, прикинул что-то, а вечером сказал коротко и ясно:

– Иван Андреевич здесь один управится, а ты, Дмитрий Степанович, и ты, Александр Августович, - на обмолот.

Одному из двух на обмолот идти почему-то не захотелось. Он отчаянно спорил, а когда управляющий непреклонно подытожил: "Здесь у нас не собрание, чтобы прения разводить", засопел и угрюмо поглядел на Ивана Андреевича.

Вспоминая этот взгляд, Мишенин уже не догадывался, а знал, чьих рук ночное варначество.

Так и сказал управляющему, едва переступил порог его кабинета:

– Поехали, посмотри, что этот гад мне подстроил!

С ремонтом в оденку, пожалуй, и не уложишься.

– Почему думаешь, что - он?

– Кроме - некому.

– Ну, знаешь, по догадке у нас не наказывают.

* * *

Как дальше? Дальше был прокурор, было расследование. Преступника вроде бы и установили, а вроде бы и нет.

И, как следствие, наш с Иваном Андреевичем разговор о деле трехлетней давности. Но именно оно, быльем поросшее варварство, послужило исходным материалом для главки, которую с полным основанием можно назвать:

ПРАВО НА ОТЛИЧИЕ

Разговор у нас завязался как-то сразу и протекал довольно непринужденно. Хотя и с паузами: невдалеке возится со своим комбайном Михаил Кузган, и Иван Андреевич (он сейчас исполняет обязанности бригадира)

делит внимание между нами двоими. Иногда поднимается, шагает крупно и уже на ходу громогласно советует:

– Да не лезь ты в муфту. Ее регулировать - на полдня хватит. Тягу надо укоротить.

– Чего ты пилой мусолишь. В кузню сходи, отруби!

Чувствуется, что недостаточная поспешность комбайнера его раздражает. Забирает деталь, широко

шагает в кузницу. Через несколько минут возвращается.

– Держи. Перед тем, как гайку наворачивать, на точиле обсмурыгай.

И ко мне с деловитым извинением:

– Вы уж не обижайтесь, я по-быстрому.

Мудруют люди у хворой машины, а мне на них смотреть любо. Вспоминаются слова Алексея Ивановича Булаха, совхозного директора: "Не может Мишенин терпеть, когда что-нибудь спрохвальца делается, обязательно встрянет. И до тех пор возиться будет, пока не наладит". Все правильно. Через двадцать семь (это я точно засек) минут заскрипела суставами железная колымага, дернулась неуклюже и поползла, поползла, оставляя в пыли глубокие косые вмятины. А Андрей Иванович уже любовно:

– Пошел драндулет. Вы уж...

– Разве я не понимаю...

– Это верно, каждый должен понимать: уборочная...

Вы, значит, считаете, что у меня неувязка получается...

Сам говорю, каждым колоском дорожить надо, а тому, что мне лотку нарушил, простил. Ничего я не простил.

Попади он мне тогда под горячую руку...

– А не под горячую?

– Тут вопрос другой. Не в прощении тут дело. Просто добиваться я не стал, чтобы ему небо в клетку сделали. И другие рассоветовали и сам не стал. У нас мехаиизаторов и без того не хватает. Во время уборочной пары рук лишиться отделению очень заметно будет. Их ничем не заменишь. А я, что... день повозился, все в порядок привел. Даже, может, это меня и подстегнуло.

И скосил я тогда больше всех, и на обмолоте впереди был.

А с другой стороны если подойти. Порезал он мне жатку, это факт. Почему порезал? От злобы. А злоба его - от зависти Он, как не лезет, обойти меня не может. А тут и вовсе управляющий сказал, что я один за троих сработаю. Вот и легло баш на баш. Я подумал:

не каждому полотно резать станут. Для этого причина должна быть. И эта причина меня над тем дядей высоко поднимает.

– Если так рассуждать, то и расповадить можно.

– Еще чего, расповадить. По душам-то мы с ним как-нитак, а поговорили. Этот человек от стыда не только что из отделения перевелся, вовсе из совхоза уволился.

Так вот рассудил кавалер ордена Ленина, коммунист Иван Андреевич Мишенин. И невольно навел на размышление о том, что прощение - порой не только движение разомлевшей души. Иногда оно диктуется другими соображениями, где человек "становится на горло собственной песне", пренебрегает личными чувствами во имя общего, дела высокого. И это родило вопрос:

– Как вы к соревнованию относитесь?

– Положительно.

– Это ясно. Я имею в виду в личном, что ли, плане.

– Как к нему относиться. Если соревнуешься с кем, надо впереди быть.

– Чересчур прямолинейно.

– Я и есть человек прямой. Вы спросили, я - ответил. Если только, может, вопрос не так понял.

– Ну, хорошо. Надо быть первым. Но ведь и тот, другой, тоже соревнуется. Вот меня и интересуют мотивы, которые вами обоими руководят.

– Теперь понятно. Это значит, почему я хочу передовиком быть?