Чтение онлайн

Андрей Никитич все еще стоял у дерева, по временам вытирая свой горячий, бледный лоб и ломая пальцы. Все-таки он сам себе казался как-то жалок и бессилен, и в нем вдруг поднялась злоба на всю его бесплодно прожитую жизнь.

Старый капитан в широких штанах и фуфайке проходил мимо с лопатой и граблями.

— Денег просил? — спросил он мимоходом.

— Нет, — отрывисто ответил сын.

Старик посмотрел на него через плечо и пошел дальше, шевеля что-то губами.

Расставшись

с братом, Степан Рулев пошел прямо к себе на квартиру. Ночь наступала тихая и теплая; показывались звезды. Рулев зажег свечу, раскрыл окно, снял сюртук и лег на диван. Тихо веял ему в лицо ночной ветерок и шевелил его волосы; усталость овладевала Рулевым, но долго еще сидел он в этот вечер, и сидел, ничего не делая. Он думал о матери. Сегодня он приехал на родину, увидел с детства знакомые места, старый дом, в котором прошло его детство, — и сцены из детских годов одна за другой возникали в его голове. Здесь, на родине, всякий знакомый предмет напоминал ему былую жизнь, и работа его как будто забылась на время, — значит, нужен был организму отдых. Рулев отдыхал. Вспоминалась ему тихая семейная жизнь в его детстве. С отцом теперь он не мог сойтись, брат оказался живым мертвецом, и все мысли Рулева обратились к матери. Один за другим вспоминались ему детские годы, и везде мать его являлась всегда или другом, или учителем, или сестрой — всегда нежной и печальной.

Рулев взял портфель и прежде всего нашел старую, с пожелтевшими строками рукопись. «О человеческих отношениях» — прочитал он на обертке и задумчиво пересмотрел все страницы. Затем Рулев вынул из портфеля портрет матери, положил его на стол, придвинул к портрету свечу и долго, подперев руками голову, смотрел на это худое, печальное, но красивое и умное лицо.

«Чем я обязан ей в моем развитии?» — мелькнула в нем мысль. Он опять задумался над портретом, и опять детство его проходило перед ним.

«Бесполезнее и эгоистичные вычисления, — порешил он наконец. — Женщина была хорошая, искренно желала мне добра и делала, что могла… Любила меня сильно и много страдала…» — Он встал и начал медленно ходить по комнате.

«Для чего она, такая слабая и нежная, мучилась в этой грязной жизни? Что ей тут было сладкого? — думал он с глубокой тоской. — Неужели для меня только?» — спросил он сам себя, и точно проснулась в нем какая-то грустная нежность.

В портфеле лежала еще записка. Рулев прочитал и ее.

«Лизавета Николаевна, — было в ней написано, — вы меня ни разу не навещали, и я ни разу не просил вас навестить меня, пока я имел возможность двигаться. Теперь едва ли доживу до завтра. Возьмите кого-нибудь с собой и приходите проститься. Одни не ходите. Я, в противном случае, не умру спокойно».

Рулев прочитал еще раз, прочитал другой, подумал об отце и опять взглянул на записку.

«Прочесть сумеет ли, не знаю, а не поймет наверно», — подумал он со вздохом и опять начал ходить.

И долго думал он об этой симпатичной, деликатной личности учителя,

о судьбе его, о его мыслях и верованиях; думал о людях, среди которых действовала эта личность. — Дальше вспомнил он и Катерину Сергеевну, и уж не нежность и не грусть вызвали в нем мысли об этих обеих личностях. Он ступал тяжелее, губы его сжимались. Мысли сами собою перенеслись к задуманному делу.

По делам завода Рулеву надо было увидеться с управляющим бумажной фабрики. По этому обстоятельству он сошелся с Вальтером.

В обширной кладовой, где на полках была навалена разных сортов бумага, где стояли сундуки, шкафы, у стола сидел высокий молодой человек, носивший бороду, заплатанные сапоги и довольно потертое платье. Он выдавал жалованье фабричным рабочим, конторщикам и приказчикам. Это и был Вальтер. Когда пришел Рулев, Вальтер покуривал сигару и отсчитывал деньги поодиночке входившим в кладовую рабочим.

— Что вам угодно? — спросил он, приподнимаясь при входе Рулева.

— Я имею поручение переговорить с вами, — сказал Рулев. — Мне кажется, вам лучше кончить ваше занятие, и тогда уже я передам вам мое поручение.

— Как знаете, — заметил Вальтер и опять сел к столу.

Рабочие один за другим приходили и уходили. Вальтер молча отдавал деньги, предлагал книгу, где получивший расписывался или ставил кресты, и, покуривая, ожидал следующего. Пришел, наконец, какой-то бледный и оборванный юноша.

— Четверг и пятницу не работал? — спросил Вальтер.

— Болен был, — отвечал рабочий.

— Знаю. По шестнадцати копеек за день — за два дня тридцать две копейки — остается получить четыре рубля шестьдесят восемь копеек.

Рабочий закашлялся.

— В этом ты и домой пойдешь? — тихо и угрюмо спросил Вальтер, взглянув на изорванную рубаху рабочего.

— В этом, — отвечал тот.

— Недолго проработаешь, — заметил управляющий. — Не умеешь жить, — продолжал он тихо. — Вас, рабочих, здесь тридцать человек… Следует держать одну квартиру и иметь общие харчи, а деньги держать в артели; тогда и пропьешь немного, да и на одежду останется.

Рабочий молчал.

Вальтер отдал ему деньги и встал.

— Здоровье у тебя плохое, — тихо продолжал он: — пить, я знаю, не бросишь, — значит, не сегодня, так завтра можешь в самом деле сильно заболеть… Что тогда будет? — спросил он, становясь лицом к лицу перед рабочим.

— Ничего не поделаешь, — угрюмо отвечал рабочий.

— А вот посмотрим, — сказал Вальтер, запирая кассу. — Завтра я переговорю с другими… Совет, разумеется, советом, а там уж делайте, как сами знаете…

Затем Вальтер обратился к Рулеву.

— Фамилия ваша мне положительно знакома, — сказал он, когда Рулев передал ему все, что нужно было: — да и лицо кажется знакомым. Где вы были лет… восемь назад?..

Рулев назвал школу.

— Я был в тех местах, — сказал Вальтер задумчиво… — и там должен был вас видеть.