Чтение онлайн

Бывший возле Барятинского трубач подал знак. Медный голос прорезал разноголосый шум боя, и в тот же миг раздались с разных сторон еще два, еще три медных голоса, будто в ответ, повторяя в точности тот же напев... Разинцы, не поняв значения этих необычайных, новых для них звуков, заколебались. Иным из них показалось, что с трех-четырех сторон из мрака и ливня мчатся на них свежие силы воеводских полков.

– Уходят! Уходят! Братцы! Казаки! Гони! Добива-ай! – голосил Степан, прежде других догадавшись, что рейтары спасаются бегством. – Сережка! Пушки

на кони – в уго-он!

– Экая темень, Степан! Что тут пушки! – подъехав и вытирая мокрой шапкой с бороды и лица дождевую воду и пот, возразил Сергей. – Ну, мы знатно им дали! – добавил он, словно битва уже завершилась.

Конечно, Сергей был прав. Пушки были в такой непросветной ночи бесполезны. Но как упустить врагов, когда силы довольно, чтобы их всех до единого перебить, как попавших в облаву волков.

– Добить до конца! Что нам темень! – оборвал атаман Сергея. – В уго-он! – грянул он и с поднятой саблей пустился вскачь в ливень и мрак вслед за бегущим хваленой немецкой выучки войском, увлекая в погоню народную рать, распаленную битвой и верой в свою победу.

Так было в Саратове, так в Самаре: Терешка подыскивал для Степана большой дом, в каком подобает жить атаману, а Марье рядом с ним домишко с садиком в зелени, чтобы никто не видал, когда атаман к ней зашел, когда от нее вышел.

В Симбирске нашел он избушку возле самого атаманского дома. Степана он поместил в покинутом купеческом доме, хозяин которого скрылся в острожек с дворянами и Милославским. Позади этого дома, в глубине купеческого двора, жил домовый приказчик, который сам знал за собою довольно грехов перед горожанами, чтобы тоже убраться с хозяином в стены острожка. Тут-то и поместилась Маша.

Изба с утра была топлена. Марья согрелась, вздула огонь, и хотя за окном была непогода, а за городом бушевали битвы, она принялась по-женски за то, чтобы все устроить к приходу Степана. Она велела принести еще дров. Можно было кликнуть какую-нибудь симбирскую бабу помыть полы... Не хотела: все для него своими руками!

Высоко подоткнув сарафан, Марья вымыла начерно избу, потом послала Терешку разжиться кваском и набело вымыла пол мятным квасом. Не лето – мухи не наберутся, а дух – так уж дух!

Обозного казака послала топить во дворе баню, велела сготовить веников – знала, что атаман любит крепко попариться...

И пока хлопотала о том о сем, все дальше уходили утренние сумрачные мысли, которые мучили Марью, пока она одна оставалась в шатре среди поля. А мысли в шатре были обидные, горькие: Марья думала о том, что все время похода ее везут в казацком обозе на телеге вместе с атаманской рухлядью – с шубами, сбруей, дареными лошадьми, с коврами, с какими-то сундуками... А Степан проезжает в походе мимо, не остановится, словно ее и нет, словно забыл о ней.

И вот так покинет в шатре где-нибудь в поле одну под дождем, да и забудет – сам дальше с войском уйдет покорять города...

Марья успела наставить на стол всяческой всячины – что откуда взялось! Какая-то симбирская купчиха

прибралась, нанесла в поклон свежей свинины, квашеной капусты, Яблоков. Говорит: «По-соседски, на новоселье...» Марья подумала: «Знать, муж не поспел товары припрятать!» Любопытно и недоверчиво купчиха осматривала Марью, а уходя, не выдержала, спросила:

– В законе живет с тобой али балует только?

Маша вспыхнула:

– Неуж я на потаскуху похожа?!

– Законны-то не бывают такие красавицы. Я ведь сама... – Купчиха оборвала свою речь, усмехнулась и, гордо закинув голову, совсем по-другому сказала: – Таких-то и любят! А законные что же? Тебя не касаемо, что я сказала, ведь вот ты какая, – вдруг подольстилась она. – Тебя и законную грех не любить! – Купчиха взялась за дверную скобу, да вдруг задержалась. – Ай в чем пособить? – готовно спросила она.

Маша осталась одна, купчиха еще более растревожила ее сердце.

Даже тогда, когда Саратов и Самара сами отворяли перед Разиным ворота, встречали его с колокольным трезвоном, с иконами и с приветною хлебом-солью, а жители на веревке вели в покорность ему воевод и начальных, – даже тогда она среди общего ликования оставалась одна, в стороне от Степана и окружавшей его общей радости...

Кто-то шепнул купцам, или они догадались и сами, кто она такова, – ей нанесли даров. Не за красу ее – думали угодить атаману. А он вдруг нахмурился...

«За тем ли гналась я за ним, добивалась, в тюрьме сидела и вынесла муки от воеводы, за тем ли смерть мужа простила, чтобы все время обиды терпеть?!» – в иной день думала Марья, но тут же она сама пугалась своего ропота: как бы не услыхала судьба, как бы не сотворила с ней хуже! А вдруг он покинет ее, – куда ей тогда?

В это утро перед симбирской битвой Степан зашел к ней, сказал, что впервой за все время нынче ждет большого боя с воеводами. Марья поцеловала его, как мужа, перекрестила, как когда-то Антона, когда подступали к стенам ногайцы. Заметила, что Степану не нравится... «Небось каб его казачка благословила, не сдвинул бы брови, не отшатнулся бы, как бес от креста!» – с болью думала Марья, вспоминая об этом после ухода купчихи.

«А все же заскочил!.. Сокол буйный мой, заскочил во шатре проведать, похвалиться Машке своей, что одолел в бою воеводу! – утешила себя Марья. – А кому же еще хвалиться?! В ком радости столько взыграет, как в Машке!»

«В город идти велел, – знать, не мыслит от воевод быть побитым, то бы велел на струга подаваться или в шатре сидеть в поле...» – думала Марья, постилая постель. И вдруг ей представилось, что Степан сейчас в битве, что он, может быть, ранен, и у нее опустились руки. Она бессильно села, не смела стелить постель – вдруг судьба ей назло нанесет ему рану, а то и бог знает...

За окном то и дело сверкали молнии, почти непрерывно гремел гром. Маше сделалось жутко.

«Чего же они не едут? Какая тут может быть битва?! Поколют, порубят свои своих в темноте – ведь эка погода!» – подумалось Маше.