Чтение онлайн

Кого мы слушали и кого судили, я толком и не помню. Каких-то епископов и даже митрополитов. Но все они клятвенно заверяли, что от прежних своих убеждений отказываются и с радостью принимают и крест четырёхконечный и двуперстное знамение, и изменения в обрядах и даже церковном одеянии.

— О как! И крест восьмиконечный им не по нраву! — подумал я, когда впервые услышал покаяние, и отметил про себя. — Вот это точно, полный пи*дец православию.

Я никаких козней ни против Никона, ни против царской власти со «своими святыми отцами» не чинил, кроме совращения крестьян на Ахтубу

и Сулак, а потому в их разговоры не вникал принципиально. Чтобы на дыбе, ни они, ни я не признались в злых намерениях.

В своё время я как-то увлёкся Аксаковым и нашёл у него, что он целый год читал древние грамоты Руси и акты и это чтение заставило его разочароваться в древней Руси, разлюбить её и убедиться, что не выработала она и не хранит начал, способных возродить Россию к новой жизни… Так вот и я не видел в том, что сейчас происходило, образца для подражания. Очень мне не хотелось жить в этом месте и в это время. Но ведь не сбежишь никуда. Думал уже я сбежать на Дальний Восток, но не факт, что я туда дойду, и не факт, что меня там, или по дороге, не поднимут на копья, или не нашпигуют стрелами какие-нибудь, кхе-кхе, маньчжуры. Сейчас с этим запросто. Все сначала стреляют, а потом спрашивают: «Ты зачем здесь?»

Короче, после третьего осужденного я погрузился в дзен, оставив часть сознания бдить. Странно, но сознание Стёпки, вроде как, растворилось во мне, но в то же время я продолжал пользоваться умением глубокого отключением самосознания ссохранением частички разума не дремлющим. Наверное, это срабатывали прежние детские навыки, привитые Стёпке матерью, бывшей то ли персидской шаманкой, то ли и впрямь магиней. Читал я про Иранских магов[1], которые существовали и практиковали реальное лечение и в третьем тысячелетии.

Мне удалось прекрасно отдохнуть во время суда и когда царь возжелал «трапезничать» и пригласил избранных в столовую, он, глядя на меня, удивился.

— Да ты бодр и свеж, Стёпушка, словно не в душном и смрадном зале сидел, а по лесу среди сосен прохлаждался. Э-э-х… Хорошо теперь в Измайлове?

— Хорошо, государь, — согласился я. — Воевода ждёт тебя.

— Не привез более соколов и кречетов?

— Не привёз, государь. По Кабарде от одного моря к другому мотался. Не до того было, чтобы кречетов ловить.

— Да и не сезон, — добавил царь.

— И не сезон, — согласился я. — Прикажи бочонок с водой поднять, что с собой я привёз.

— Что за вода, удивился царь?

— Вкусная и лечебная. На Кабарде нашли.

Царь глянул на какого-то дьяка, тот крикнул другого, что-то ему сказал. Мы же спокойно прошли в царскую столовую, где царь усадил меня к себе за стол. Все остальные расселись за другим столом, стоящим справа от царского.

Мне часто доводилось присутствовать на царских трапезах и не один раз я сиживал за царским столом, стоявшем не небольшом возвышении и вмещавшим, порой до шести человек, кроме царя. Сейчас мы сидели с Алексеем Михайловичем вдвоём и на некоторых лицах людей, сидящих за другим столом, имелись признаки недовольства.

Обед не был торжественным, а потому царь сразу же принялся меня расспрашивать. Его интересовали, в первую очередь,

курганы и древние сокровища. Мы продолжали раскопки, удаляясь в степь и солонцы, причём, как с левого берега Волги, так и с правого. Курганов было много, а вот драгоценностей, в настоящем понимании этого слова, было мало. Сёдла, упряжь, оружие… Ну с изумрудами и рубинами… Но разве удивишь этим русского царя, испорченного мной предыдущими богатствами?

Со вздохом восприняв мои извинения, что больше чего-то существенного не попадается, я сказал, что отчёт и драгоценности привёз и готов отчитаться, царь спросил про моих Ахтубинских старцев. Особенно царя интересовало, как они уживаются с «немцами».

— Ты знаешь, государь, неплохо уживаются. У меня же один закон для всех. Плюнул в сторону «немца» — иди на правёж. В рясе ты, в мирской одежде, или, не дай Бог, в сутане[2], — иди на суд праведный. А суд у меня народный, ты же знаешь. Там всякой твари по паре. И чернецы, и епископы, и казаки, и крестьяне, и купцы.

— Надо с тобой поговорить про твой суд. Не нравится он моим ближним и митрополитам.

— То не мой суд, государь. То наш суд. МЫ же с тобой его придумали, помнишь?

Я умудрялся и есть, и говорить, так как не набивал полный рот снедью, как другие едоки на этом обеде. Все торопились набить брюхо побольше, так как блюда периодически приносили и уносили. Перемен блюд было много и еда на блюдах выглядела заманчиво, аппетитно, а пахла просто умопомрачительно.

— Отвык я от твоего воздержания в еде, — мотнув головой как лошадь, произнёс царь. — Глядя на тебя и самому становится совестно от своей ненасытности.

Тут внесли откупоренный бочонок с нарзаном и воду разлили по кубкам. Из кубка налили царю в чашу. Я отметил, что чаша напоминает ту, из которой пил «Иван Васильевич» в известном не в этом мире фильме.

Алексей с удивлением посмотрел на пузырящуюся жидкость и осторожно тронув её пальцем удивленно спросил:

— Почему не горячая? Вроде кипит?

— Это воздух в ней пузыриться. Попробуй отпить, только маленькими глотками.

— А-а-а… Ты такое вино делал шипучее, я помню. В нос и в голову стреляло, как раната. И это так? Вода простая? Не вино?

— Вода. Не знаю, понравится тебе. Мне нравится.

Я отпил из своего кубка первым. Газы ударили в нос, поднялись из желудка и я,не удержав их, тихо рыкнул.

— Аха! — рассмеялся государь и сам погрузил губы в серебряный кубок.

— Ух ты! — воскликнул он, и тоже не удержал рык. — Кислая! Щиплет язык!

Алексей прислушался к ощущениям.

— И впрямь, хе-хе, живая вода!

— Очень полезная, — сказал я. — Там много солей разных.

— Ага, чувствуется соль. Мне нравится. Много у тебя такой воды?

— Э-э-э… Её постоянно пить нельзя. И, это… Лучше пить её тёплой и за некоторое время перед едой. Это если желать себе здоровья.

— А если не желать здоровья, то можно пить всегда, — пошутил царь и, снова рыкнув, засмеялся.

Я обратил внимание, как за соседним столом осенили себя троеперстными знамениями несколько священников. Один из них, самый молодой и бритый, неодобрительно покрутил головой.