Чтение онлайн

– Он мне нравится.

– Ну раз так, то пущай живет, – Мирослав встал.

– Я хочу, чтобы он занял место Никанора.

Вопреки ожидаемой реакции, Мирослав остался невозмутим.

– Он знает, чем это грозит?

– Не вполне. Впрочем, в его положении нет альтернативы. Я уверен, что он согласится.

– У нас добровольный союз. Многие знатные и талантливые люди стремятся вступить в него долгими годами. Ты же чуть ни силой вовлекаешь в него какого-то штабс-капитана с улицы…

– Я не говорил тебе его звание!

–

Ты думаешь, будто мы слепые котята? Мы достаточно хорошо осведомлены о твоих намерениях и поступках. И твое желание привлечь к работе людей, преданных исключительно тебе, не остается тайной. Учитывай это. Что до Зетлинга, то в принципе мы не против, но он не должен быть посвящен в тайны ордена. Используй его до поры, а дальше – как карта ляжет.

– Это благоразумно. И все же я хочу, чтобы вы учитывали его кандидатуру.

– Мы все тщательно изучили и пришли к выводу, что он никогда добровольно не согласится изменить своим убеждениям. А если и пойдет на уступки, то лишь из хитрости, и станет вдвойне опасен. Поэтому и тебя прошу не увлекаться доверием к нему.

– Это приказ?

– Можешь понимать так.

Аваддон прикусил нижнюю губу, как он всегда делал в минуты сомнения и разочарования, встал и, протянув Мирославу руку, вышел из номера.

Мирослав Хмельский не любил и опасался Аваддона. К этим чувствам примешивалась толика зависти и раздражения против своего более удачливого однокашника. Хмельский признавал за Аваддоном большую принципиальность, хладнокровность и загадочность. И с этим он готов был примириться. Но с второстепенностью собственной персоны, с пренебрежительным отношением к себе он впитал болезненное славолюбие. В революции Хмельский искал людского признания, и это видели и сторонились его.

Была в жизни Хмельского и совсем мрачная оборотная сторона. Он точно уже не помнил сам тех доводов и страхов, что побудили его к измене. Как бы то ни было, уже перед мировой войной он состоял агентом охранки. Соратники по революционному лагерю его не подозревали. И все бы наверняка обошлось, кабы не революция и вскрытие архивов тайной полиции…

После ухода Аваддона Хмельский оделся, внимательно и долго разглядывал свое лицо в зеркале, теребя щеки, и наконец с чувством удовлетворения откашлялся и вышел из номера.

На подъезде к Смольному было множество караулов. Красные курсанты бодро чеканили шаг на площади перед дворцом. На двух концах мраморного крыльца стояли пулеметы и рядом с ними навытяжку матросы. Смольный имел вид готовящейся к осаде крепости. Хмельский, за два дня в городе свыкшийся с большевистским обычаем подтверждать власть демонстрацией силы, поспешно вошел внутрь.

– Вас дожидаются, – служащий указал Хмельскому на лестницу. – Направо по коридору, четвертая дверь.

Хмельский

поднялся. Сопровождаемый пустыми взглядами часовых, прошел по коридору и остановился против четвертой двери. С виду она была ничем не примечательна, но Хмельский знал, что именно за нею решались многие вопросы жизни страны и мировой революции.

Не стуча, Хмельский вошел. Он оказался в квадратной комнате с блекло-желтыми стенами и портретом Маркса над столом секретаря. В углу на табурете сидел матрос, поодаль стояла прислоненная к стене винтовка. Секретарь, юноша с жидкими тонкими усиками и в очках, поднялся навстречу Хмельскому и учтиво приветствовал его:

– Присядьте, пожалуйста, я доложу. Лев Давидович дожидается вас.

Секретарь исчез за дверью в смежную комнату, но скоро вышел и жестом пригласил Хмельского внутрь. Кабинет был длинный и прямоугольный. Стены украшали охотничьи пейзажи хорошей фламандской школы. В дальнем конце за столом черного дуба сидел глава Реввоенсовета республики Лев Троцкий. Он читал газету.

– Садитесь, садитесь, милостивый государь. Без церемоний. Будем запросто.

Хмельский повиновался.

– Как прикажете понимать ваше поведение? Третий день в городе, а нас все сторонитесь. Руководство страны беспокоится, уж не случилось ли чего? – Троцкий был раздражен и не желал скрывать своих чувств.

«И верно, – подумал Хмельский, – теперь я начинаю понимать Янека. Ведь он с этим хамским отребьем уже третий год возится. А они, вместо благодарности, величиной себя возомнили».

– Я перед вами, любезнейший Лев Давидович, отчитываться не уполномочен. Отнюдь, имею своей целью отчитать вас!

– Вы забываетесь! Вы забываете, в чьих руках находятся документы, так ясно изобличающие вас в пособничестве царской полиции.

– Нет, вашу услугу я хорошо помню и храню в своем сердце благодарность. Но если вы вознамеритесь шантажировать меня, то я скорее сам публично откроюсь перед товарищами, нежели позволю вам…

– Довольно. Вы правы, – Троцкий понял, что позволил себе лишнее, и в мгновение переменился. – Простите. Весь на нервах, кругом все чего-то просят, требуют, а я один. И вот стал терять самообладание и срываться на людях. Еще раз прошу простить меня и предлагаю начать наш разговор сначала.

– Охотно.

– Тогда сидите, а я распоряжусь насчет чая.

– Если можно, с ромом.

– О! Вы приобрели привычки европейских аристократов? Уж не измените ли идеалам пролетарской революции?

– Право, будто я говорю с аскетом!

Оба улыбнулись. Троцкий позвонил и приказал вошедшему секретарю принести чай, ром и пирожные.

– Что интересного расскажете? – спросил Троцкий, после того как секретарь вышел.

– Увы, меня не уполномочили откровенничать, но кое-что… кое-какие соображения, – поправился Хмельский, – высказать можно.