Чтение онлайн

В тот день, когда воевода отдал приказ снабдить пушкарей и петардщиков большим пороховым запасом, дверь отворяли несколько раз.

В полдень стража сменилась, и площадь возле Соборной горки опустела. В соборе завершилась служба, люди разошлись. Мороз крепчал, и стражник, прохаживаясь мимо двери взад-вперед, кутался в бараний тулуп и притопывая, ударял одним валенком о другой.

— Привет, братец!

— Здрав буде! — отозвался стражник.

Он хорошо знал подошедшего к нему человека и даже не подумал взяться за

прислоненный к стене бердыш: была охота — руки морозить!

— Порох еще возят или сегодня уж нет?

— Да сколько ж его можно возить-то! Набрали, сколь надобно, да и заперли. Вишь — снаружи заперто.

— Вижу, что заперто, а снаружи, либо изнутри, почем же мне знать? Ну, бывай здрав!

Стражник отвернулся, намереваясь возобновить свое хождение туда-сюда… Но вдруг споткнулся, оступился и, нелепо скособочившись, хватаясь обеими руками за стену, сполз вдоль нее. Кровь из разможженной головы долго не стекала на землю, застревая в завитках овечьего ворота. Когда же тонкие струйки падали на снег, то почти сразу превращались в розовые стеклянные лужицы — замерзали.

Убийца, между тем, аккуратно стащил рукавицу, подул на руку, огляделся. Потом осторожно, опасаясь измазаться кровью, вытащил из-под тулупа стражника ключ на длинной веревке. Не сразу сумел вставить в скважину — она заиндевела.

В это время к двери подошел, приплясывая и зябко кутаясь в грязные лохмотья дурачок Ерошка, тот самый, что бежал из сожженной поляками деревни и прибился к беженцам. Несмотря на тяготы этой зимы, он казался даже бодрее многих бедствующих смолян. Его жалели, подкармливали, а он за это развлекал осадных людей песенками, дурачился и, когда у него случались просветления, помогал рыть могилы. Правда, где жил убогий, никто не знал.

— Вот, — убийца не без труда открыл тяжелую створку. — Иди, Ерофей. Свечку возьми, только, гляди, огонек раньше времени не зажигай. Как дойдешь до такой же двери, ты ее открой, там не заперто. И тогда огонечек зажги. Понял?

— Угу! — приплясывая, отозвался дурачок.

Потом указал пальцем на тело стражника:

— Ы-ы-ы!

— Да, — сокрушенно произнес убийца. — Вишь ты: замерз! Вот разожжешь огонь, может, он и отогреется. И тебе тепло будет… увидишь, как тепло.

— Ы-ы-ыгы! — развеселился дурак. — Ерошка зажгет! Ща зажгет!

За дни осады он окончательно тронулся умом…

Продолжая плясать, юродивый двинулся в проход, освещая себе путь свечкой.

В это самое время с Соборной горки спустились двое, нарочно задержавшиеся в храме после окончания службы. Сюда, на эту сторону холма, они спустились нарочно — в такое время, да еще зимой, здесь наверняка никого не было. Завернуть за угол, и уж от двери порохового погреба их тоже не увидят. И можно целоваться, покуда губы не замерзнут.

Это были Григорий с Катериной. Теперь, после обручения, они уже ни от кого не скрывали, что любят друг друга. Влюбленные, весело

переговариваясь, искали по пути домой укромное местечко.

— Ой, что это?! — ахнула Катя, первой заметив труп стражника.

— Дверь! — крикнул Григорий. — Дверь не заперта!

Должно быть, они спугнули убийцу — не то он успел бы затолкать внутрь прохода тело убитого и запереть створку. Просто отсутствие стражи не всякого насторожит, да если и насторожит, то покуда позовут Ивана Довотчикова с его запасными ключами, — покуда откроют… Да нет, не успеют открыть — Ерошка сделает свое дело!

Григорий, знаком велев Катерине оставаться снаружи, кинулся в темный проход. И сразу же услыхал внутри возбужденные голоса.

— Держи его! Держи дурака! Стой! Ты как сюда попал, убогий?

Колдырев не удивился. В отличие от многих, он знал, что внизу, в проходе, с недавних пор тоже на страже двое стрельцов. Воевода отдал этот приказ, прежде всего опасаясь подкопов, которые могли привести врагов в пороховые погреба.

Прошло несколько минут, и стрельцы с помощью Григория выволокли из подземного хода упиравшегося, орущего во всю глотку Ерошку.

— Ы-ы-ы! Ерошка огонек зажечь должен! — вопил дурак, вырываясь.

На шум прибежали еще с десяток осадных, явился Довотчиков, видно, почуявший неладное, и вот уж совсем невесть откуда возник Лаврентий Логачев.

— Кто стражника убил? — Довотчиков почему-то обратился к Григорию, возможно уже считая его чуть ли не вторым человеком в крепости после воеводы.

— Не видел, — ответил Григорий. — Но явно не убогий.

— Но что он делал в подземелье?

— Он…

Колдырев начал и осекся. Ничего не говоря, не объясняя, он шагнул к Ерошке, забрал все еще горящую свечу и накрыл рукавицей ее огонек.

— Смотрите!

И только теперь все увидели то, что до поры скрывали лохмотья тулупа на тощем теле дурака. На его веревочном поясе болтался круглый мешочек с приделанным к нему коротким смоленым фитилем.

Григорий сорвал мешочек, раскрыл, и на его подставленную ладонь потекла струйка черных зернышек. Порох!

— Вот поднес бы он свечку, зажег бы свой огонечек, и взлетела бы в небеса вся Соборная горка!

— Кто?! — взревел Довотчиков, хватая Ерошку за плечи и встряхивая. — Кто тебе дал это?! Кто велел идти в погреб?

— Ы-ы-ы! Ы-гы! — дурачок, вырываясь, заплясал на месте. — Ерошке сказали — идти к другой двери, огонечек зажечь… Красивый огонечек! А за это… за это — вот!

Он показал висевшую у него на шее побрякушку — блестящий серебряный бубенец с бирюзой.

— Кто?! — наседал Довотчиков. — Кто тебе это дал? Кто велел огонечек в погребе зажечь?

— Ы-ы-ы! — дурачок махнул рукой куда-то в сторону и заплакал. Получилось, что сначала он будто бы вовсе указал на Катерину, но потом затряс лохматой головой и ткнул грязным пальцем в Лаврентия.