Чтение онлайн

В Агдире притка как-то сразу приглянулась властительнице Асе. Старуха каждый вечер коротала в разговорах с пришлой девкой, расспрашивала ее о Приболотье, о Затони, о ее жизни. Айша о себе говорила мало и неохотно, зато соловьем заливалась, ведая о своих землях. Сказывала она на разных языках — то на словенском, понятном половине слушателей, то на северном — трудном для Избора, зато привычном обитателям Агдира. Иногда послушать ее байки собиралось пол-усадьбы. Садились в поблескивании слабого света факелов на скамьи у стен, упирались руками в колени, тянули шеи, чтоб лучше слышать. Айша говорила красиво, иногда переходя на такую текучую речь, что, казалось, начинала петь. Она рассказывала о тихих топях, где под каждой кочкой, под каждым кустиком живет маленький шишко [135] ,

который ночью зажигает свой Блудячий Огонек [136] — и, сливаясь с прочими, эти огоньки указывают сухое место меж топями отчаявшемуся путнику. Притка пела о высоких травах лядин, в которых в полдень купает свое роскошное белое тело златовласая девка Полуденница [137] и, улыбаясь, манит к себе зазевавшегося косаря. Баяла о чудных речных омутах, откуда под лунный свет выходят берегини [138] и танцуют хороводы, заплетая длинные волосы, а меж ними играют в догонялки шустрые ичетики. А из речной глади с завистью смотрят на них безобразные албасты и водовихи [139] и тяжелыми голосами зовут омутника [140] , умоляя прервать недоступное для них веселье.

Айша так много знала о кромешниках и духах, что живут близ кромки, что ее рассказам мог бы позавидовать любой волох [141] .

— У тебя великий дар, девочка, — каждый вечер, отпуская Айшу ко сну, говорила Аса. — Ты — настоящий скальд [142] . Ты должна носить красивую одежду и жить в большом доме.

— Когда-то я мечтала об этом, — отвечала девчонка. Грустно улыбалась. — Но я — не скальд, я — притка. Мне душно в любом, даже очень большом доме, и мне удобно в моей одежде.

— Твоя воля, — говорила ей мать великого конунга. Потом вздыхала и добавляла: — Но не во всем есть воля людей…

Когда альдожане уходили из Агдира, Аса просила ее остаться. Ее одну.

Айша не согласилась и теперь стояла подле Бьерна, поглядывая то на него, то на застрявшую в траве воротную створу.

Избор не понимал, почему Айша так тянется к урманину, вокруг было немало мужчин, готовых любить и лелеять ее до конца своих дней. Тем паче что Бьерн почти не замечал девку. Лишь иногда косился на нее не то с недоумением — как она тут оказалась? — не то с сожалением — зачем она тут? — не то с грустью, будто вспоминая нечто

несбыточно-печальное.

— С тех пор как выросла трава, ворота не закрывали, — объяснила Айша и повторила: — Болезнь в усадьбе живет с зимы.

— Да, — согласился Бьерн, покосился на Избора. — Что скажешь, князь?

— Мы шли сюда не для того, чтоб поворачивать назад, — решил Избор и первым ступил в усадьбу.

За воротами еще на сто шагов тянулись поля; поросшие высокой травой. За полями виднелась городьба, за ней — высокие дымящиеся пепелища.

У первого пепелища на коленях рыдала худая, морщинистая женщина в сбившемся на ухо платке. В руках женщина держала деревянное поленце, баюкала его, словно ребенка. Бьерн остановился возле нее, притронулся к плечу:

— Мы ищем конунга.

— Умер наш конунг, — женщина перевела на него бессмысленный взгляд, икнула. — Зимой умер старый конунг, весной умерла дочь его, а летом умер мальчик… Умер конунг… Умер! Нет у нас конунга! — Ее икание перешло в повизгивание, потом в тонкий пронзительный смех. Женщина ловко вскочила на ноги, сунула в лицо Бьерну деревяшку: — Hal Бери конунга! Бери!

Урманин стоял не шевелясь, женщина еще немного попихала ему в грудь свою куклу, затем подпрыгнула и побежала по дороге прочь, оглядываясь через плечо и то и дело падая в дорожную грязь.

— Блажная, — вздохнул Латья.

— Не совсем, — Бьерн проводил убегающую кликушу [143] долгим взглядом. — Она сказала все, о чем ее спросили. Зимой здесь умер старый конунг Согна Харальд Золотая Борода, весной — его дочь и жена Хальфдана — Агхильд, а весной умер и десятилетний сын…

— Здесь слишком тихо, — неожиданно перебила урманина Айша.

Обычно она помалкивала и не лезла в речи старших, но теперь высунулась из-за плеча Избора, подошла к кострищу, присела, дотронулась пальцами до углей. Сунула пальцы в серую горку, вытащила оттуда что-то маленькое, железное, отпрянула:

— Он был здесь!

— Кто? — сразу несколько голосов слились с возгласом Избора.

— Конунг. Он убил болезнь.

Впервые Избор видел Айшу такой расстроенной — подбородок девки трясся, бледная кожа стала совсем белой, и на этом белом черными кругами темнели впадины глаз. Она казалась похожей на ожившего мертвяка. Шагнула к нему, растерянно огляделась, протянула вперед испачканную в пепле руку. На ее ладони лежала совсем маленькая железная фигурка — крестик, заключенный в круг.

— Он сжег болезнь, — всхлипнула притка.

— Это же хорошо, — попытался успокоить ее Избор. — Значит, болезни тут больше нет!

— Никого тут больше нет, — выдохнула Айша и, будто ища защиты, кинулась к Бьерну. Настороженно замерла в шаге от урманина, показала ему свою находку, пожаловалась на Избора: — Он не понимает…

Княжич и вправду не понимал, что с ней творилось. Испугалась пепелищ? Но в Гарде тоже жгли костры, в которых предавали очищающему огню умерших от болезней людей и их вещи. В этом не было ничего необычного…

— Я понимаю. — Бьерн взял с Айшиной ладони фигурку, отодвинул девку в сторону, подошел к Избору. Тут же рядом очутились Вадим и Латья.

— Хальфдан был тут, — тихо сказал Бьерн. Покосился на сидящую у пепелища, точь-в-точь как та блажная с деревяшкой на руках, Айшу. Разжал кулак, показывая фигурку: — Это — знак жизни Рода.

Его снимают и передают детям, если человек умер. Это делают обязательно, чтоб мертвец не вернулся обратно в свой род. Но никто не снимет это с живого. И никто не станет сжигать мертвеца в одном костре с этим…

— Что ты хочешь сказать? — вылупился на него Латья.

— Я думаю, идя сюда, Хальфдан не знал о смерти сына. Он узнал и разозлился. Он не стал искать, в чье тело влезла болезнь и убила его ребенка…

Избор не желал больше ничего слышать. Во рту княжича появился неприятный привкус, по спине, от лопаток к пояснице, пробежал холодок. — Уходим отсюда! — громко приказал он. Бьерна и Вадима его приказ устроил — оба тут же дали отмашку своим людям — вереница воев потянулась прочь из усадьбы, через открытые, теперь на долгие годы, ворота.