Стать драконом
Шрифт:
Он сидел и молчал, глядя на огонь. У меня тоскливо заныло сердце. Я поверила ему сразу и безоговорочно. Он нисколько не рисовался, говоря мне о том, что ждет его. Я подбирала слова утешения и не находила их. А потом неожиданно даже для себя прошептала, взяв его за руку:
– Поцелуй меня, пожалуйста.
Он удивленно уставился на меня своими огромными зелеными глазищами. Потом, видимо увидев что-то в моем взгляде, резко прижал к себе и впился поцелуем. Момент, когда он перенес меня на траву, я пропустила.
– Постарайся громко не кричать, – прошептал севшим голосом Грэм
Страсть вспыхнула и обрушилась, как лавина, накрыв сразу и беспощадно! Какое счастье, что мы были уже без одежды, иначе, боюсь, от нее мало бы что осталось. Нас обоих захватило настоящее безумие. Мое тело плавилось от его ласк, которые становились постепенно все откровеннее и смелее, я стонала, скрипела зубами, принимая их с радостью и откровенным бесстыдством, стараясь сдерживать рвущиеся наружу крики, но все же, не выдержав, завопила от неведомых мне до этого ощущений, когда Грэм спустился к моим бедрам и стал целовать меня в та – ких… местах!…
Вначале, когда он только предпринял эту попытку, я задрожала от стыда и вяло попыталась воспротивиться, на что он глухо рыкнул и решительно раздвинул мои бедра, показывая, кто в эти минуты хозяин моего тела. Уж точно, не я! Сейчас мое тело принадлежало только ему, его рукам и губам, и он был в своем праве ласкать его, где и как ему нравится. Как мне не было стыдно, я уступила и нисколько не пожалела. Плевать мне на стыд, когда, все что он со мной делает, так хорошо. Наслаждение от запретных, в моем прежнем понимании, ласк были настолько яркое, что я, уже готовая выть от нестерпимого желания, потребовала, теряя над собой контроль и стыд, чтобы он взял меня немедленно, как хочет и сколько хочет, иначе я умру, что он, наконец, со страстным рычанием и сделал, заставив кричать меня еще громче.
Что мы с ним творили потом, я понимала уже смутно, окончательно потеряв над собой контроль и отдавшись полностью страсти и желанию. Закончила я, стоя на коленях, на половину покрытая чешуей, рыча и царапая землю огромными черными когтями, почти потеряв рассудок от последнего и самого яркого взрыва наслаждения, накрывшего меня, как штормовой вал. Грэм по-звериному рычал за моей спиной, совершая яростные толчки, в которых не было уже никакой нежности, он обладал мною неистово и в чем-то даже грубо, но именно это меня и устраивало, потому что во мне не осталось ничего от человека, внутри моего тела бушевала Драконица, всецело отдаваясь своему Дракону и получая от этого немыслимое наслаждение. Но вот Грэммер с силой стиснул меня за плечи и, шумно выдохнув, затих. Мы оба без сил упали в траву. Волны наслаждения все еще накатывали, просто становясь слабее и постепенно затухая. Меня колотило, я никак не могла унять дрожь.
Постепенно мое тело вновь приняло человеческий облик, но я по-прежнему никак не могла успокоиться. Грэм развернул меня к себе, целуя и успокаивая.
– Ч-то эт-т-о б-был-ло? – Всхлипывая и стуча зубами, я едва смогла задать вопрос.
– Т-шь, любовь моя, успокойся мое сокровище, все хорошо, – шептал мне мужчина, уже тоже вполне напоминающий человека, ласково улыбаясь и гладя мои вздрагивающие плечи. – Именно так, сладкая моя, Драконы и занимаются любовью.
– Н-не зн-наю, – зубы все еще отбивали дробь, – все это так необычно!
– Ты становишься Драконом. Очень жалею, что не рассмотрел цвет твоей чешуи, но, знаешь ли, я был слишком занят тобой, чтобы отвлекаться от наслаждения любимой женщиной, – все еще хриплым голосом проговорил Грэммер, влюбленно глядя на меня своими обалденными зелеными глазами.
Мой мозг постепенно начал включаться, и до меня, наконец, стало доходить, что и как мы творили. От стыда я начала наливаться краской. Мои бедные глаза не знали, куда деваться от срама, в который я себя окунула. Не в силах больше выносить это, я постаралась отвернуться от Грэммера, но он не позволил, не отводя от меня своего пристального взгляда.
– Что такое любовь моя? Почему ты краснеешь и отворачиваешься? – Обеспокоенно спросил он. – Я чем-то тебе навредил?
От этого откровенного вопроса я покраснела еще больше, хотя казалось, что больше уже некуда. Не имея сил что-либо сказать, я лишь отрицательно замотала головой, пряча глаза и не решаясь взглянуть на Грэма. Навернулись слезы, будь они неладны!
– Милая, не пугай меня, – в голосе Грэммера уже звучала паника. – Я что-то сделал не так? Что тебя так расстроило?
– Нет, я…, мне…, мне просто очень стыдно, – наконец пролепетала я заплетающимся языком, окончательно теряя самообладание и пряча лицо в ладонях.
– Стыдно?! – Удивленно воскликнул мужчина, явно озадаченный моим поведением. – Но почему?
Блин, как же ему все объяснить? Я скорее откушу себе язык, чем смогу с ним о таком говорить. Грэммер, не без труда, оторвал мои ладони от лица и заглянул мне в глаза. Он выглядел обескураженным и обеспокоенным. Надо попытаться что-то сказать. Но как?!
– Мне стыдно из-за того, как ты меня целовал, – собрав всю свою волю в кулак, наконец, смогла выдавить я, – ну…, там…, внизу, – обреченно вздохнув, закончила я, закрыв глаза, не в силах от стыда смотреть на него.
– Что?! – Грэммер захохотал.
И это было самое ужасное, я даже предположить не могла, что мои переживания вызовут у него смех. Он что, совсем черствый и бесстыдный? Не выдержав этого унижения, я просто-напросто, разревелась, так и не смея поднять на него глаза. Неожиданно Грэммер замолчал, взял мое лицо в свои ладони и, вздохнув, медленно проговорил:
– Аниам, посмотри на меня, пожалуйста. Ну, давай не трусь. Я все равно не успокоюсь, пока ты не посмотришь на меня. Давай, открывай глаза, девочка.
Грэммер молча ждал, пока я сдамся, затем, когда я все же решилась открыть глаза, посмотрел на меня и неожиданно спросил:
– Аниам, ты была замужем на Земле, я ничего не путаю?
– Да, а какое это имеет значение? – Теперь удивилась уже я.
– И кроме мужа, у тебя были другие мужчины? – Он продолжал шокировать меня вопросами. – Прости, конечно, мое любопытство.
– Ну, были, – недовольно ответила я. Я что, обо всех своих партнерах должна ему рассказать? Хотя, кроме мужа, и был-то всего один. Но говорить в тридцать лет об этом тоже стыдно.