Старшая Раса

Никто не поднимался на гору за пределами военного святилища. Высокогорные перевалы вели в никуда, а поверхность под ногами была коварной. Целую вечность назад весь этот склон обрушился исполинскими пластами, и легенда гласила, что под обломками тысячелетий погребен чересчур горделивый город — кара забытых сил за забытые грехи. Осталась лишь одна тропа, змеящаяся вверх к высоким вершинам через земли, непригодные даже для самых ловких травоядных, и через смертоносный снег в холодные сезоны. И это были далеко не единственные причины, по которым туда никто не поднимался.

Линесса, Четвертая Дочь, в это «никто» не входила. Когда она была ребенком, величественная процессия придворных

ее матери совершала свое паломничество к военному святилищу, которое проводилось раз в десятилетие, дабы почтить память о победах предков. Сами битвы гремели далеко отсюда, но святилище стояло у подножия этой горы не просто так. Именно сюда в отчаянные времена уходил королевский род в поисках отчаянного спасения. Юная Лин знала эти предания лучше многих и предприняла дерзкую попытку взойти на гору, которой мифы и семейные хроники уделяли столько внимания. Слуги бросились в погоню, едва заметив пропажу девочки, пустив церкиттов вынюхивать ее след. Прежде чем беглянку настигли, ищейки успели дойти до середины древнего оползня. Из-за этой выходки она нажила больше неприятностей, чем за любые другие пять лет, вместе взятые. Визирь матери рвал и метал, осыпая ее проклятиями, и ее выставили на позорище перед всем двором: послами, слугами и челядью. Ее заставили стоять недвижимо, словно изваяние, в покаянном платье, с позорной табличкой на шее, где красовался рисунок ее проступка. Мажордом матери, все еще затаивший обиду за то, что Лин как-то утащила его парик, лично упивался ее унижением. А сестры насмехались, закатывали глаза и в голос обсуждали при ней же, каким пятном она легла на их благородный род и что вообще делать с такой неуправляемой девчонкой?

А мать, от чьего имени вся эта челядь притащила ее обратно для публичного наказания, просто наблюдала, и Линесса, Четвертая Дочь, посмотрела ей в глаза и увидела… даже не гнев, а чистое раздражение. Линесса — девочка, у которой за плечами было всего три Сезона Бурь, и оставался еще как минимум один, прежде чем кто-то сочтет ее взрослой, — сделала то, чего никто другой не хотел или не смел сделать. Непослушная — да; безответственная — да; но более того, взгляд матери говорил: я не могу понять, как это вообще могло зародиться в твоей голове. Как будто Линесса не просто плохо себя вела, а на самом деле была чем-то больна.

Это было два Сезона Бурь назад. Боль от обиды утихла, но память о том восхождении осталась. Значит, оно того стоило, решила теперь уже взрослая Линесса, Четвертая Дочь.

В тот раз ее поймали только потому, что она перестала карабкаться. А перестала она только потому, что наконец-то увидела то, что находилось там, наверху: Башню Старшего. Она стала первым человеком за очень долгое время, кто узрел ее своими глазами.

Она не походила на изображения. На гобеленах и в книгах ее рисовали как обычную кирпичную башню с окнами, дверью и остроконечной крышей, стоящую прямо среди гор. Некоторые художники даже помещали ее на самую вершину, а иногда рисовали больше самой горы, на которой она стояла. Королев рисовали точно так же: простые люди доходили им лишь до колен. Лин была уже довольно взрослой, когда впервые усомнилась в этом обычае — настолько повсеместным он был. Случилось это, когда один искавший покровительства живописец иллюстрировал семейную хронику. Венчать ее должен был портрет матери Лин с отпрысками — череда уменьшающихся, совершенно одинаковых с лица фигурок. Лин тогда горько сокрушалась, ведь она уже переросла Иссилессу, Третью Дочь, но ей строго ответили: «Картины пишутся не так». Под кистью мастера она вышла крохотной лишь потому, что была менее значимой. Четвертая — всегда меньше Третьей.

После этого она в течение половины короткого сезона доводила своего наставника до язвы, упорно доказывая на уроках арифметики, что четыре — меньше трех.

Башня Ниргота Старшего, последнего из древних, была встроена в склон горы. На ней не было видно ни швов, ни каменной кладки. Какое-то великое волшебство просто источило исполинскую толщу

камня, пока не осталась лишь сама башня. Она выступала из обновленного склона горы, нависая над бездной и устремляясь в небеса. В тот день, много сезонов назад, когда Лин совершила свой самовольный побег, небо было кристально чистым, а зрение у девочки отменным. Тот образ навсегда врезался ей в память.

Теперь она снова смотрела на нее. Вполне возможно, что она стояла именно там, где остановилась ее юная версия, хотя память и не сохранила столь мелких деталей. Вместо яркого полудня былых лет сгущались вечерние сумерки, но небо оставалось ясным. По заверениям немногих общин, ютившихся у подножия, небо над горой почти всегда оставалось чистым, даже когда с моря налетали тучи, готовые залить дождями все окрестности. «Если ты величайший волшебник в мире, то наверняка сам решаешь, капать на тебя дождю или нет», — рассудила она. Если, конечно, Ниргот все еще обитал в своей башне, как утверждали легенды. В конце концов, он был невероятно стар; он был невероятно стар еще предлинную вечность назад. Даже если он и не умер, почему бы ему не отправиться в какую-нибудь другую страну, или в какой-нибудь иной мир, доступный только волшебникам, или к какой-нибудь другой судьбе, уготованной для обладающих магией, которую Лин, Четвертая Дочь, даже представить себе не могла?

«Так и будешь тут стоять?» — окликнула ее спутница. «Это опять мне придется разбивать лагерь, да?»

Лин понимала, что, да, у нее было полное право требовать, чтобы Эша занималась разбивкой лагеря, приготовлением еды и всем остальным, ведь Лин была принцессой, а Эша — нет. С другой стороны, она заманила Эшу Вольную Марку в этот поход лишь тем, что твердо пообещала не вести себя как изнеженная дурища.

«Уверена, сейчас моя очередь», — рассеянно отозвалась она, не отрывая взгляда от вершины. «Как думаешь, он наблюдает за нами?»

Эша мрачно сощурилась на башню, но на таком расстоянии ее глаза видели плохо. Для Лин башня казалась маленькой игрушкой, Эша же, скорее всего, вообще не могла ее разглядеть.

«Что-то он не перенес нас своей магией прямо к парадному входу», — заметила она. «Как по мне, это неуважение к принцессе крови. Да и к моим ноющим ногам тоже».

«Дорога к Башне Ниргота Старшего долга и тяжка, ибо такова была его воля», — продекламировала Лин. «Дабы не ступали по ней легкомысленно глупцы, но лишь истинные герои, когда королевству грозит страшное колдовство».

«Я бы сотворила колдовством колокол или что-то в этом роде и просто появлялась бы из ниоткуда, когда в него зазвонят», — заметила Эша. «Тогда никому не пришлось бы заниматься всей этой ерундой с подъемом в гору».

Эша принадлежала к народу Побережья, который находился за пределами строгого влияния Ланнесита и сохранял хрупкую независимость вдоль берегов моря, рек и озер. Независимость, купленную телегами рыбы и защищенную общей труднопроходимостью местности; непросто подчинить народ, который может в любое мгновение нырнуть в воду, а потом вынырнуть оттуда с копьями и отравленными дротиками, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Кожа у нее была бледной, как и у большинства ее соплеменников, — зеленовато-белой, густо усыпанной синеватыми веснушками на переносице и скулах. Она отличалась упрямым квадратным подбородком, а ее соломенные волосы явно подстригали с помощью миски. Она была ниже Лин, плотного сложения, одета в несколько слоев вощеной ткани и холста, как у путников, а поверх всего этого — кираса из жестких чешуек на случай неприятностей.

Несмотря на жалобы на «всю эту ерунду с подъемом», Эша была заправской путешественницей. Она была старше Лин на целых два Сезона Бурь, хотя и не выглядела намного взрослее. Лин помнила, как та то и дело объявлялась при дворе со своими путевыми байками и диковинными сувенирами. Лишь позже принцесса смекнула, что большинство странствий Эши Вольной Марки были тайными поручениями престола. Этот тяжело доставшийся суффикс, приросший к ее имени, служил выданной Короной гарантией ее права беспрепятственно ходить куда угодно, что заслуживали лишь немногие иноземцы.