Старсайд
Шрифт:
Он не мог не слышать мою борьбу. Крик зверя. Он наверняка не спит.
Но он не шелохнулся ни на дюйм.
Конечно. Ему нужна моя карта, но, должно быть, он решил, что лишние усилия по моему повторному спасению того просто не стоят.
Звук рвущейся ткани разрезает ночную тишину: я отдираю лишний лоскут от низа своей рубашки и обматываю им ладонь, морщась от боли. Я наблюдаю, как ткань быстро пропитывается багрянцем.
Чтобы раны затянулись, чтобы подготовиться к еще одному изматывающему дню пути, мне нужно поспать. Дрожа всем телом от холода,
На следующее утро меня будит всплеск воды — Рэйкер переходит поток. Он даже не оборачивается. Даже не предупреждает о своем уходе.
С сердцем, подскочившим к самому горлу, я вскакиваю на ноги и бросаюсь в воду, в спешке поскальзываясь на камне. Боль прошивает конечности, когда я обоими коленями ударяюсь о зазубренное дно.
Стиснув зубы, я поднимаюсь и бегу за ним на берег. Он не делает ни малейшей попытки проверить, следую ли я за ним.
Еще один день тишины. Еще один день, когда Харлан Рэйкер полностью игнорирует меня, будто я не стою и секунды его внимания.
Хорошо. Я всё равно не хочу слушать о своих недостатках. Мне достаточно собственного внутреннего голоса.
Он твердит мне, что я слишком медлительна. Рэйкер не станет подстраиваться под мой темп. Либо я сравняюсь с ним в скорости… либо останусь позади.
У нас нет верховых животных. По крайней мере, больше нет. Большая часть этого пути — если не весь — будет пройдена пешком. Как и плавание, это слабость, которую нужно превратить в силу. Мне нужно закалиться — словно в посредственный клинок вливают высококачественный металл. Словно его укрепляют.
Я чередую быстрый шаг с бегом, затем даю себе краткий отдых. Иногда я совсем теряю его из виду и несусь во весь опор, чтобы, взобравшись на гребень холма, увидеть внизу его безошибочно узнаваемый силуэт, чьи доспехи мерцают под солнцем.
Раненая рука начинает невыносимо раздражать. Я снова меняю повязку, используя еще один лоскут ткани, понимая, что может начаться заражение. И что тогда? У меня нет лекарств. И нет иллюзий, что Рэйкер не бросит меня в лихорадке умирать.
Нет, он меня не бросит. Скорее всего, он просто прикончит меня и заберет мой меч.
Чертовски обнадеживающая мысль.
Отвлечение оказывается лучшим лекарством. Я изучаю изгибы ландшафта; этот мир подобен бесконечному полотну, где каждая миля прекраснее предыдущей. Сейчас трава здесь темно-зеленая. Огромные валуны поднимаются из земли под острыми углами, некоторые образуют горные гряды. Мы проходим мимо руин за руинами. Я чувствую шепот их истории, когда иду мимо, словно в этих камнях спрятаны тайны. Словно когда-то они были частью величественного места.
Теперь же они лежат забытыми грудами.
Тропа то уходит вверх, то спускается вниз, петляя вдоль скалистых гор и через лощины, усыпанные полевыми цветами. Когда солнце стоит в зените, мы достигаем долины, укрытой фиолетовым ковром.
На глаза наворачиваются слезы. Лаванда, наперстянка, котовник — я пересчитываю все те цветы, которые раньше видела только засушенными между
Она обожала цветы. На Штормсайде их было так мало. Но у нее было одно растение, выросшее из семечка, которое, по ее словам, попало к нам со Старсайда. Цветок, который, как она утверждала, передавался в нашей семье из поколения в поколение. Только нечто магическое могло выживать на протяжении стольких веков.
Мы с сестрой тайком убегали и обыскивали пыльные поля в поисках любых полевых цветов, чтобы принести их домой. Чаще всего мы возвращались с пустыми руками, но найти хотя бы один было настоящим сокровищем. Мы неслись домой, и мама — отругав нас за то, что ушли слишком далеко, — доставала заветную книгу, и мы листали страницы, пока не находили похожий цветок. Потом мы бережно вкладывали его в пергамент. И подписывали дату.
Теперь всё это лишь пепел.
Спустя часы трава становится выше. Её цвет светлеет, пока не превращается в нежно-зеленый — точно такой же, как был у врат.
Тропа круто уходит вверх; икры горят от напряжения, пока мы карабкаемся. Фигура Рэйкера заслоняет солнце. Заслоняет всё. Я иду, опустив голову, глядя только на траву перед собой — на стебли, что искрятся даже в тени. Я даже не осознаю, что мы выбрались на утес, пока Рэйкер не останавливается, и я едва не врезаюсь в него. Я отшатываюсь в сторону, чтобы увидеть то, на что он смотрит, и у меня перехватывает дыхание.
Перевал Призмы.
Бесконечные, возвышающиеся горы расходятся крутыми волнами, и все они покрыты этой светло-зеленой травой, словно бог, создавший это место, был одержим этим цветом. Между вершинами застыли длинные, тонкие водопады, похожие на исполинские клинки; солнечный свет перепрыгивает с одного на другой радужными дугами. Я никогда не видела столько красок. Я и не знала, что мир может выглядеть так.
— Красиво, — шепчу я.
Рэйкер издает презрительный звук рядом со мной.
Вскоре мы оказываемся в самом сердце перевала, проходя через долину. Здесь, внизу, я чувствую себя такой крошечной — всего лишь песчинка в сравнении с этими горами, что стоят, словно ряды рыцарей, сжимающих свои сверкающие мечи.
В этом месте есть особая энергия, притяжение. Нечто отличное от всего, где я бывала раньше. Даже если бы я хотела спросить Рэйкера, чувствует ли он то же самое — даже если бы я верила, что он ответит хоть на одно мое слово, и если бы я вообще хотела с ним говорить, — я бы не знала, как это выразить.
Это чувство бессловесно. Чистая эмоция, сочащаяся сквозь мою грудь. Древнее, давно утраченное чутье, которое внезапно пробудилось.
Мы проходим милю по долине, пока Рэйкер не сворачивает, направляя наш путь в горы. Я уже достаточно учена, чтобы не спрашивать, куда мы идем. Он останавливается перед одним из многочисленных водопадов. Прямо за стеной воды скрывается пещера. Рэйкер бесцеремонно зашвыривает свой рюкзак сквозь поток и уходит в другом направлении. Он исчезает прежде, чем я успеваю хотя бы подумать о том, чтобы заговорить.