Старьёвщик
Шрифт:
– Я просто старьевщик, – сказал я.
– Кто-кто?
– Старьевщик, так нас называют в Принуждении. Думаю, пытаются оскорбить. Мы ведь никого не арестовываем.
– Этим можно гордиться.
– Не уверен.
– Почему?
Опять неловкая тишина.
– Итак, почему же вы здесь? – шепотом спросила она. – Что у вас в сумке?
– Ничего, – ответил я. Я и забыл про пластинку. – Вы меня натолкнули на идею.
Генри встревожилась, и я быстро добавил:
– То есть ваша школа. Я ищу проигрыватель. Чтобы посадить в нем цветы. У меня много цветов. Помните?
– Вертушка?
– Вертушка –
– У вас много цветов, – повторила она. Совершенно ясно, что Генри мне не поверила. Она вновь взглянула на пакет, потом оглядела клуб, но не увидела то – или того, – что искала. Мы оба уставились в телевизор. Парень в смешной шляпе держал кокос у груди, а девушка целилась в орех из пистолета.
– Кто из них Гиллиган? – спросил я.
– Гиллиган – девушка, – ответила Генри. Гиллиган уже готовилась спустить курок, когда дверь распахнулась и в клуб вошел коротышка в ковбойской шляпе. Я заметил, что он не платил за вход. И постарался вспомнить, платила ли Генри.
Она помахала ему, и коротышка подошел к нашему столику. Я едва мог рассмотреть темное лицо из-за полей ковбойской шляпы.
– Хэнк, познакомься с Ковбоем Бобом, – сказала она. – Боб может достать тебе все, что заблагорассудится. Например, проигрыватель.
Генри встала. Боб сел.
– Мне для растений, – пояснил я.
– Позвольте заглянуть в пакет, – сказал Боб. – Они работают на разных скоростях. Мне придется подобрать подходящий.
Я передал ему пакет, он глянул внутрь, кивнул, на мгновение напомнив мне Лоу.
– Тридцать три и одна третья. Сложно, но просто, если вы понимаете. Принесите ее сюда завтра вечером, в это же время.
Потом он поднялся и ушел.
– Принести что? – запоздало спросил я. Генри села с двумя бутылками.
– Моя очередь угощать, – сказала она.
Синие птицы вернулись на ее грудь и медленно летели слева направо. Я заметил, что у нее крошечные, красивые руки. Руки библиотекаря, наверное.
– Мы не обсудили цену, – пожаловался я.
– Насколько я знаю Боба, вы будете довольны, – успокоила Генри. Потом в первый раз улыбнулась: – А Боба я знаю.
В телевизоре пытались поставить палатку. Все, что бы там ни хотели сделать, получалось из рук вон плохо. Знакомое чувство. Моя радость испарилась. Я ввязался во что-то незаконное и понимал, что придется идти до конца.
Может, все будет хорошо. Завтра пятница. Подержу альбом всего один день. Достойная улица никогда не узнает. Потом верну пластинку на место и посажу в проигрывателе цветы. Сработает. Я уже почти не хотел слушать запись. Принуждение исчезнет вместе с опасностью.
Однако остается еще девушка, Генри. Я решил пригласить ее на танец. Купил еще пару бутылок, но, когда обернулся, чтобы отнести их к нашему круглому столику, Генри уже исчезла.
Я выпил обе сам, за барной стойкой.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Обвиненные по девятнадцати пунктам в убийствах первой степени и по двум пунктам в намеренной террористической деятельности (произошло два одновременных взрыва) каждый, члены «Гетти 11» отказались от помощи
Дамарис отказалась от предоставленной возможности покинуть тюрьму в знак солидарности с сообщниками.
– Мы воюем против знаменитостей, – объявила она на пресс-конференции на ступенях тюрьмы.
Произведенный в средствах массовой информации фурор (Дамарис в оранжевом комбинезоне появилась на обложках всех четырех бульварных газет впервые за двенадцать лет) стал причиной временного федерального закона, вытребованного выжившими и друзьями жертв, легально называющимися «Корпорация любимых», «напомнившими суду» (как выражались их адвокаты) о равном страховании, гарантированном Поправкой к Конституции «О правах жертв».
Решение судьи опротестовали, и Дамарис вернулась в тюрьму Лос-Анджелеса, хотя ее и поместили отдельно от сообщников в крыло знаменитостей. Начался судебный процесс, и пресса всего мира приготовилась к первому судебному разбирательству против знаменитости, обвиненной в войне против самой Славы.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Я проснулся один.
Какой же дом тусклый без Гомер!
И невероятно, удивительно, устрашающе одинокий.
Я лежал с закрытыми глазами, слушал, как бибикает комп, слушал пустоту большого старого дома, который я унаследовал от отца через мать. Без Гомер дом становился просто домом. Меньше, чем домом: скоплением комнат и холлов, сшитых тишиной.
Я один, не считая Хэнка Вильямса, который пришпилен к стене напротив моей кровати. Он очень похож на Ковбоя Боба в ковбойской шляпе, залезающего в лектро. Но в те дни автомобиль ездил бы на бензине. Возможно, «кадиллак». Куда он едет? Что пытается сказать мне?
Вечером узнаю. Утром все казалось не таким уж и мрачным. Приду домой и один раз послушаю пластинку, потом положу ее обратно в сумку Бюро, чтобы сдать на учет в пятницу, потом посажу в проигрывателе цветы, и все снова будет хорошо. Я почти слышал в голове песню, визжащий звук, будто машина отъезжает.
Я поднялся и проверил расписание. Всего три изъятия. В Бюро дела шли медленнее и медленнее – может, потому, что удаления (и соответственно изъятия) заканчивались, или люди стали более благоразумными и приносят старье добровольно. Мне, впрочем, плевать, моя зарплата нормирована.
Я почти опустил Вильямса в сумку, потом передумал. Вечером придется снова его вытаскивать. Ходили слухи, что все, что бы ни попадало в сумку Бюро, просматривалось невидимой электрической плазменной мембраной, соединенной со спутником, передающим информацию на Достойную улицу. Я не обращал внимания на слухи в Академии и еще меньше беспокоился о них по окончании. Но зачем рисковать? Я оставил альбом болтаться на стене и двинулся в путь.