Старьёвщик
Шрифт:
– Александрийцы, – догадался я. И почувствовал холодный ужас. Со мной все кончено. Я никогда не вернусь обратно…
– О-о-ох! – взвыла Генри, садясь.
Она поставила стакан на пол и согнулась пополам, как складной ножик.
Боб кинулся к ней, упал рядом на колени и положил ей руку на плечо.
– О-о-ох!
– У меня есть таблетки.
Они оба подняли головы: странно, именно глаза Боба оказались наполнены болью. Мне стало трудно его ненавидеть.
Я вытащил из кармана пузырек с «Полужизнью».
– Они для Гомер, – объяснил
– Доза для животных, – определил Боб, выхватывая бутылочку у меня из рук и передавая Генри. – Прими две.
– Я перед тобой в долгу, – сказала она, вытряхивая две таблетки в ладонь.
– Оставь пару для Гомер, – попросил я.
Потом подумал: а какой смысл, если она умирает, зачем затягивать?
Генри проглотила обе пилюли и запила их оставшейся водой с виски. Потом закашлялась, вытерла маленький, похожий на сливу рот и отдала мне стакан.
– Не окажешь нам честь?
Я похромал обратно на кухню. Левый ботинок все еще оставался липким, оставлял отметины в виде полумесяцев на напольных плитках. Я пытался не думать ни о чем другом и почти преуспел. Наливая «Эй, милашку!» в стакан, услышал отчетливый, знакомый, угрожающий звук.
Дзинь!
Лифт.
Боб и Генри примерзли к кушетке, оба смотрели на дверь широко распахнутыми глазами, ожидая стука. Однако стука не последовало. БАМ! Дверь разлетелась, и два копа с защитными щитами ворвались в комнату. Я выронил стакан, но он не разбился. Даже подпрыгнул один раз. Я, помню, подумал, что стакан сделан из того же материала, что и щиты.
Мужчина в гражданской одежде выступил из-за спин копов. Он казался знакомым. В одной руке держал пистолет, а в другой электроаркан.
– Гр-р-р! – проснулась Гомер, открыв один маленький черный и один большой карий глаза.
Она выпрыгнула из тележки, от чего та откатилась в сторону. Схватила гражданского за руку своими желтыми челюстями.
– Р-р-р-р!
Гражданский нацелил пистолет на Гомер и выстрелил. Оба копа выстрелили.
ЗУП! ЗУП!
Гомер упала!
Тележка подкатилась к моим коленям. Я увидел искореженное, ржавое, побитое оружие на дне тележки. Подхватил револьвер, закрыл глаза и выстрелил.
БЛАМ! БЛАМ! БЛАМ!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Завтрак а-ля фуршет происходил у большого стола с двадцатью двумя стульями. Когда двадцать заняли приглашенные, прибыл тайный и эксцентричный миллиардер-филантроп, известный миру как мистер Билл. Он носил рубашку и галстук, джинсы и полукеды. И казался моложе и приятнее, чем на редких фотографиях, появлявшихся после падения его цифровой империи. Он формально представился, потом поинтересовался: «Есть ли вопросы?» Есть. Миллиардер ответил всем, прямо и откровенно.
Да, процесс очистки должен проходить справедливо, важно также, чтобы он казался справедливым окружающим.
Да, александрийцы будут представлены. Как именно –
Весь процесс займет ровно две недели. Начнется он сразу после ленча.
Тем, кто доведет работу до конца, заплатят еще по миллиону.
Результаты будут целиком принадлежать мистеру Биллу, который использует их так, как посчитает нужным. Хотя участники должны понимать, что они разрабатывают систему для всего мира.
Мистер Билл будет играть роль наблюдателя, но не участника, если его не попросит группа.
Потом мистер Билл заявил, что хочет ответить на вопрос, который никто так и не задал: чем обеспечат общую клятву молчания?
Он нажал кнопку на своем наручном компьютере, и двое мужчин в синих костюмах втолкнули в комнату устройство. Оно достигало размеров стиральной машины и катилось на резиновых колесиках. Это была, как объяснил мистер Билл, деликт-машина, подключенная к каждой медиа– и информационной сети в мире, запрограммированная на отслеживание любого упоминания о данном собрании, его участниках или их обсуждениях, спорах, целях, планах, неудачах и удачах за следующие пятьдесят пять лет. Любое нарушение, не важно какой тяжести, будет встречено ворохом судебных процессов, которые наверняка подорвут бизнес и точно обанкротят любой журнал, телевизионное шоу или редакцию, не говоря уже об отдельных людях.
Деликт-машину ненадолго включили, чтобы присутствующие смогли полюбоваться рядами сверкающих лампочек и, предположительно, ощутили укол страха. Потом машину укатили обратно, и никто ее больше не видел.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Я открыл глаза. Знакомый на вид гражданский лежал лицом вниз на полу, дрыгая одной ногой – тук, тук, тук. Два копа пятились в двери, их щиты залила кровь.
Моя рука онемела, стала черной от копоти и пороха. Револьвер взорвался!
Я побежал к Гомер. Генри побежала к Бобу. Оба пострадали и лежали голова к голове, их кровь образовывала единую красную лужу на деревянном полу.
Два копа закрыли дверь. Гражданского они оставили. Он тоже пострадал, но в отличие от Боба все еще дышал. Я определил это по красным пузырям в крови, собравшейся в дыре на его спине.
– Боб, вставай! – говорила Генри. – Ты не можешь умереть!
– Я не хотел его убивать, – сказал я. – И вообще никого не хотел убивать. Должно быть, пистолет взорвался.
Оба глаза Гомер открылись: один маленький и черный, второй большой и карий. Оба яркие, какими я их никогда не видел. Кровь сочилась из дыры как раз над глазами. И вырывалась толчками из гораздо большей дыры на затылке. Гомер умоляюще смотрела на меня.
Я встал и расстегнул свои небесно-голубые брюки.
– Что, черт возьми, ты такое делаешь? – спросила Генри.
– Куппер, – ответил я. – Если я смогу отодрать его от бедра, можно наложить на рану.
– Думаю, он уже умер, – вздохнула Генри. – Он не дышит.