Чтение онлайн

— Как ваше здоровьице? — раздался сзади знакомый веселый голос, и Сергей обнял ее. Она попробовала вырваться, но он держал хотя мягко, но крепко, и смеялся, дыша на нее запахом водки.

— Да уйди ты, холера! — говорила она смеясь.

— Что ж, и не жалко, стало быть?

— Страсть! Плакала: думала, убьют тебя на кулачках… по мертвому кричала…

— Я сроду не поддамся!

И в этом веселом, беззаботно-гордом восклицании была красивая, покоряющая удаль.

— А вот ты… ну, ты убьешь! — сказал он тихо и робко привлек ее к себе.

— Провались ты! привязался…

— Мариша!

неужели не выйдешь? Мариша… ведь вот они… Он позвенел деньгами в кармане.

— Платье куплю! Ей-Богу… Лишь выйди!.. Кашемировое… Она с силой рванулась из рук и убежала. В самую полночь кто-то два раза проходил с песней по улице.

Я вчерашний вечерок… я вчерашний вечерок Со друзьями пил-гулял…

Марина долго лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в перелив этого голоса, легкого и красивого, в знакомый мотив. Свекровь спала на лавке в горнице, Антон с женой — в кухне. Она одна была в избе с детьми.

«Сергушка! — решила она. — Будь он проклят, охальник какой… При людях лезет…»

Потом встала, накинула кофту и вышла. Ночь была светлая и тихая, прозрачный воздух чуток и звонок. На побелевшей от лунного света земле отчетливо виднелась каждая травка, каждая соломинка.

Ой да стукнул-брякнул я в колечко: Выйди, ми-и-лая моя…

Песня широко и свободно разливалась в воздухе и была так красива, что хотелось присоединиться и петь.

— Ты чего тут бродишь, бродяга этакой? — сказала Марина, пожимаясь от легкой свежести и смутного волнения.

Сергей сейчас же оборвал песню и подошел к плетню.

— Мариша! — сказал он пьяным и преданным голосом. — Что же мне?.. Так и пропадать, стало быть…

— Ну и пропадай!.. Холера тебя задави…

— Н-но… Боже мой… почему же так?.. Ведь тут вот… Мариша! хоть сейчас помереть… как тебя увидал — кончено…

Он покрутил кулаком около своего сердца. Марине было смешно глядеть на него и в то же время любопытно: он был красив, строен, силен. И щедрый был человек: она знала.

— Мариша! позвольте с вами познакомиться! — опять сказал он после долгой паузы.

Она засмеялась, пряча свое лицо в кофту.

— Мариша! — повторил он настойчиво и через плетень обнял ее.

— Уйди ты! на самом виду-то… С ума сошел?

— Мариша! скажи, по крайней мере, одно словечко… Я с нетерпения своего сердца хоть помереть готов!..

— Да-а, свяжись с вами, идолами… по всему свету разнесете… — проговорила она скептическим тоном.

— Чтобы я? Да ни в жизнь! — подавленным шепотом воскликнул Сергей. — Гром бей, молонья сверкай, разрази, Господи, мою утробу… ну, никогда!..

Он долго ее уговаривал, убеждал, клялся, звенел деньгами в кармане. Потом его черный силуэт появился на плетне, а с плетня тяжело рухнул во двор. И стало тихо. Спала станица. Один месяц не спал и безмятежно глядел на ее белые хатки и на рощи сизых верб и серебристых тополей. Да дружно звенели лягушки за левадами,

перебивая робкие соловьиные трели.

Город был большой, каменный и трескуче-шумный. Никогда не умолкала эта трескотня, ни днем, ни ночью, и лилась непрерывным, широким потоком, то слабея, то усиливаясь, как вода в вешняке.

И было душно, жарко, пыльно и беспокойно. В больших каменных казармах, во втором этаже, где помещалась четвертая сотня, воздух пропитался запахом конских извержений, потому что коновязи были внизу, в первом этаже. Ветерок дышал в открытые окна теплыми вздохами, как из печки, в которой варили несвежее кушанье.

Скучно было лежать. Надоело спать, тянуть однообразные песни, переругиваться, слушать сальные рассказы. Праздничный день тянулся долго и тоскливо.

— У нас теперь девки яичницу варят… Троица, — сказал Андрей Шурупов, мечтательно глядя в окно на синее небо.

Из окна видно было больше десятка высоких фабричных труб. Несмотря на праздник, некоторые дымили. Черные клубы медленно выползали и пачкали небо грязными, расплывавшимися пятнами.

Никашка лежал с закрытыми глазами и о чем-то сосредоточенно и мрачно думал. В прошлое воскресенье сотенный писарь Попов пришел звать их «погулять». Никашка охотно согласился. Андрей долго отказывался. Вдвоем с Поповым они насилу уговорили его.

Пригласили трех девиц и пьянствовали с ними всю ночь. Утром, когда подруги спали тяжелым пьяным сном, они ушли от них, не заплативши им ни копейки. Никашка, кроме того, захватил с собой брошенные у порога ботинки своей дамы: он был хозяйственный человек. И долго смеялся, воображая, как она проснется и будет ругаться…

А теперь — вот третий день он ходил мрачный как туча, чувствуя себя не совсем здоровым… Плевал и ругался самой отборной и четкой руганью. Изредка вынимал из сундучка ботинки, глядел на них с ненавистью, иногда шваркал о пол, потом опять все-таки прятал в сундучок.

— Троица… — мечтал Андрей вслух, — гуляют все… а вечером кулачки… Эх, — вдарился бы теперь… а? Никан?..

— А ну тебя, — сказал Никашка сердито, — мало тебе тут драки?.. Бей вон мужиков сколько влезет!

— Это что… Не по совести мне это… Бежит человек, а ты его еще хлещешь… для потехи… А то баб лошадьми топтать… Надысь парнишку задавили на заводе… жалко! Чернобровенький, беленький… с моего Агапку… жалко! Дощечку тащил какую-то… так с ней и лежит…

Никашка ничего не сказал и лишь вздохнул…

— Нет, а в станице я бы вдарился, — заговорил Андрей с мечтательной улыбкой. — Этак, бывало, станешь в стену… Эх!.. Жизнь!..

— Замолчи, ну тебя! — сказал Никашка с сердцем и отвернулся к стене.

Пришел писарь Попов. Он принес какого-то лекарства Никашке и папирос.

— В три дня как рукой снимет! Первое средство — капай-бальзам и травы…

Он говорил очень уверенно и убедительно. Никашка повеселел и встал. Закурили папиросы. Андрей раньше не курил, а теперь усердно, но неумело затягивался и кашлял. Но папиросы не бросал и не без гордости посматривал, как она торчит между двумя пальцами.