Чтение онлайн

На фронте уже пять месяцев длилось затишье. Обе стороны выжидали.

С 27 июля шли в Портсмуте мирные переговоры. Японцы выставили жесткие условия: признание Россией японского преобладания в Корее, возвращение Маньчжурии Китаю и вывод из нее русских войск, уступка Японии Порт-Артура и Ляодунского полуострова, уступка южной ветки Китайско-Восточной железной дороги (Харбин — Порт-Артур), уступка Сахалина и прилегающих островов, выплата контрибуции в размере 1 миллиарда 200 миллионов иен, передача российских судов, укрывающихся в нейтральных портах, ограничение права России иметь флот на Дальнем

Востоке, предоставление японским рыбакам права ловли у российского побережья Тихого океана, уничтожение военных укреплений Владивостока. Словом, не дышать, сидеть тихо!

Переговоры вел министр финансов Витте. Он считал, что надо пойти на широкие уступки ради мира.

Царь не собирался признавать поражение, хотя исключительно внутренние проблемы подталкивали к этому. Ему было известно о финансовых трудностях Японии, и он считал, что японцы не пойдут на заключение договора, если не получат денежную контрибуцию. А Япония запросила США о содействии в скорейшем заключении мира и неожиданно согласилась на российские условия. Россия уступила южную часть Сахалина, Курильские острова, которые только тридцать лет назад стали российскими и в общественном сознании являлись сильно удаленными, оплачивала содержание русских пленных.

Токио фактически признал, что не имеет сил продолжать военные действия, тогда как Россия все больше укреплялась. Витте прислал Николаю телеграмму: «Япония приняла Ваши требования относительно мирных условий, и таким образом мир будет восстановлен, благодаря мудрым и твердым решениям Вашим и в точности согласно предначертаниям Вашего Величества. Россия остается на Дальнем Востоке великой державой, каковой она была доднесь и останется вовеки».

Реакция Николая II была очевидной. Он записал 17 августа в дневнике: «Ночью пришла телеграмма от Витте, что переговоры о мире приведены к окончанию. Весь день ходил, как в дурмане».

Нам не известно, думал ли он об ошибочности своего выбора на конфронтацию с Японией. Но после провала российской экономической экспансии на Восток пришлось поворачивать руль государственного корабля снова в сторону Европы, в которой тогда уже созревали напряжения, взорвавшие континент в 1914 году. Никто не догадывался, что Японская война подтащила Россию к войне мировой.

Что ж, долгожданный мир наступил. Но внутреннего успокоения он не принес и не мог принести. Начались митинги в университетах, получивших автономию. Начались забастовки. Пользуясь правом на свободу студенческих сходок, социал-демократы приводили в университеты рабочих и проводили многотысячные митинги.

Власть была в некотором оцепенении, ожидая перемен в связи с предстоящим открытием Думы.

Очень быстро общая неопределенность в верхах вылилась в идею бойкота совещательной Думы. За бойкот выступали социал-демократы, эсеры, либералы, они применили новое оружие, позаимствованное из программ западных социалистических партий, — всеобщую политическую забастовку. Это было проявлением массового сопротивления режиму.

Седьмого сентября остановилась Mосковско-Казанская железная дорога. 8 октября был парализован весь центральный железнодорожный узел, транспортное сердце страны — Ярославская, Курская, Нижегородская, Рязано-Уральская дороги. Железнодорожники перекрывали пути телеграфными столбами, чтобы заблокировать дорогу в местах, где обнаруживались штрейкбрехеры.

Десятого октября

остановилась Николаевская дорога, в Москве была объявлена всеобщая забастовка. В провинции тоже прекращалось движение по железным дорогам, усугубляя общенациональный паралич экономики.

Тринадцатого октября Николай поручил Витте возглавить Комитет министров. Одновременно с этим войска Петербургского военного округа подчинялись генерал-губернатору столицы Д. Ф. Трепову.

Четырнадцатого и 15 октября на московских улицах начались столкновения простонародной толпы с забастовщиками. Стали избивать студентов. Те укрылись в здании университета на Моховой. Ночью в университетском саду рубили и жгли деревья, чтобы согреться на холоде.

Шестнадцатого октября сказала свое слово Церковь. Во всех храмах было прочитано обращение митрополита Владимира, призвавшего народ бороться со смутой.

В тот же день делегация Петербургского Совета рабочих депутатов потребовала от городской думы ассигнований на продолжение стачки и на приобретение оружия и организацию пролетарской милиции.

Семнадцатого октября с утра заработал водопровод, бойни стали принимать скот, покатились по рельсам вагоны конки. Сразу на трех железных дорогах — Казанской, Ярославской, Нижегородской — служащие решили приступить к работе.

В Твери вечером того же дня толпа осадила губернскую управу, где собрались земские служащие для обсуждения вопроса о забастовке, подожгли здание и били выбегающих из него людей, не различая сторонников и противников забастовки.

Семнадцатого же октября вышел первый номер газеты «Известия Совета рабочих депутатов».

В этих событиях виден процесс самоорганизации обеих сторон — революционной и простонародной.

И наконец тогда же Николай II подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», назвав свой шаг «страшным решением, которое тем не менее он принял совершенно сознательно». Объявлялись выборы в законодательную Государственную думу, свобода союзов и собраний, свобода печати. Начиналась короткая пора парламентской России.

Теперь снова обратимся к Кавказу, к нашему революционному герою. Поскольку на III съезде был взят курс на восстание, то он должен быть в гуще пролетарской войны. Вот какие вопросы выдвинул Сталин в 1905 году.

«Чтобы руководить восстанием, должны ли мы — передовой отряд того класса, который является не только авангардом, но и главной движущей силой революции, — создать специальные аппараты, или для этого уже достаточно существующего партийного» 10.

И он отвечает на этот вопрос: задача — обеспечить техническое руководство и организационную подготовку всероссийского восстания. В этом слышится суровый голос практического работника.

Еще невозможно угадать в Сталине времен первой русской революции будущего великого советского руководителя. Единственное, что вполне различимо — это потенциал 26-летнего Кобы. На общероссийский уровень он выходит с момента избрания его на IV (Объединенный) съезд РСДРП. Он стал делегатом от Кавказского союза РСДРП, конференция которого прошла 26–30 ноября 1905 года и приняла решение о необходимости прекращения борьбы внутри партии между большевиками и меньшевиками.

Но к тому времени, от опубликования царского Манифеста 17 октября и до конференции в Тифлисе, в стране прошла волна пугачевщины.