Чтение онлайн

Для Косиора и Чубаря Сталин предлагает очень высокие посты — секретаря ЦК ВКП(б) и заместителя председателя СНК СССР, понимая, что в Москве эти люди будут полностью зависеть от него.

Вскоре так отчасти и получится. Чубарь переедет в столицу, станет заместителем Молотова. Косиор останется в Харькове, но вторым секретарем к нему будет направлен Постышев, секретарь ЦК ВКП(б), курировавший ОГПУ.

В цитируемом письме еще говорится: «Поставить себе целью превратить Украину в кратчайший срок в настоящую крепость СССР, в действительную образцовую республику. Денег на это не жалеть».

Сталин признается, что без этих шагов можно «потерять Украину».

Из этого письма видно, как он мыслил,

стараясь не вызвать подозрений у провалившихся руководителей и не считаясь с самолюбием свояка Реденса.

Сталин разрешил уменьшить планы, но настаивал выполнять их во что бы то ни стало.

Тем не менее планы хлебозаготовок повсеместно срывались. Крестьяне не верили государству. В этой обстановке Сталин потерял терпение. Экономика работала не так, как он хотел. Ставшие рабочими вчерашние крестьяне еще не имели должной квалификации, легко оставляли свои места работы, искали новые. Текучка огромная. Вакантных мест было много. В 1928 году в стране насчитывалось 4,6 миллиона рабочих, а в 1932 году стало 10 миллионов. В городах ощущалась нехватка продовольствия, и общая обстановка была пронизана духом неустроенности, шаткости, отсутствия постоянных нравственных ориентиров. Росла преступность.

На заводах из-за низкой квалификации работников выходило из строя импортное оборудование. В деревнях не прекращались случаи воровства. На транспорте орудовали целые банды, грабившие товарные поезда, причем транспортные отделы ГПУ были бессильны.

Двадцатого июля Сталин направляет Кагановичу и Молотову письмо, свидетельствовавшее, что он находится в ярости.

Вначале он указал, что все бюджетные расходы (даже по обороне) надо максимально сократить из-за нехватки ресурсов, а затем предложил перейти к карательным мерам: «…За последнее время участились, во-первых, хищения грузов на желдортранспорте (расхищают на десятки млн. руб.), во-вторых, хищения кооперативного и колхозного имущества. Хищения организуются главным образом кулаками (раскулаченными) и другими антиобщественными элементами, старающимися расшатать наш новый строй. По закону эти господа рассматриваются как обычные воры, получают два-три года тюрьмы (формально!), а на деле через 6–8 месяцев амнистируются. Подобный режим в отношении этих господ, который нельзя назвать социалистическим, только поощряет их, по сути дела, настоящую контрреволюционную „работу“. Терпеть дальше такое положение немыслимо. Предлагаю издать закон (в изъятие или отмену существующих законов), который бы:

а) приравнивал по своему значению железнодорожные грузы, колхозное имущество и кооперативное имущество — к имуществу государственному;

б) карал за расхищение (воровство) имущества указанных категорий минимум десятью годами заключения, а как правило — смертной казнью;

в) отменил применение амнистии к преступникам таких „профессий“.

Без этих (и подобных им) драконовских социалистических мер невозможно установить новую общественную дисциплину, а без такой дисциплины — невозможно отстоять и укрепить наш новый строй.

Я думаю, что с изданием такого закона нельзя медлить» 229.

Постановление ЦИК и СНК СССР об охране государственного и колхозного имущества вышло 7 августа.

Из докладной записки Менжинского Сталину от 31 августа 1932 года видно, что ОГПУ тотчас отреагировало: «…арестовано за август 640 чел., из них: за битье стекол и бросание камней в поезда 67 чел., за наложение препятствий на путь — 11 чел., за перекрытие тормозных кранов и остановку поездов в пути 16 чел., за нанесение побоев поездным бригадам 181 чел., за дебош на ст. 340 чел., за прочие проявления — 640 чел.» 230.

В августе за эти преступления было осуждено: 43 человека к расстрелу, 86 — на 10 лет заключения, 17 —

на 8 лет, 61 — на 5 лет.

Менжинский отмечал, что по сравнению с предыдущими месяцами в августе хищения на транспорте сократились на 58 процентов.

Восьмого сентября Политбюро утвердило «Закон об охране общественной собственности». Государство объявляло, что вся социалистическая собственность находится под его защитой.

Таким образом, Сталин признал, что относительно мирный период индустриализации закончился, что традиции частнопредпринимательской экономики неискоренимы и их надо выкорчевывать карательными средствами. Одновременно были приняты меры против спекулянтов (торговцев-некрестьян) продовольствием, перекупающих хлеб у крестьян и вздувающих цены на частных рынках.

Инструкция по применению закона была проникнута духом гражданской войны и напоминала жестокие документы ВЧК. Ограниченность ресурсов подталкивала и Сталина к созданию максимально простых и контролируемых механизмов управления. Однако страх наказания не давал нужного результата.

Повсеместно в колхозах председатели, агрономы, местные коммунисты оказывали сопротивление действиям хлебозаготовителей и контролеров, скрывая от учета урожай, чтобы поддержать бедствующих земляков. Сталину пересылались протоколы допросов попавших в шестеренки карательного механизма этих несчастных смельчаков, которые, как следовало из протоколов, знали, что им не избежать наказания, но продолжали исполнять свой христианский долг.

Сталин не захотел (или уже не мог) увидеть в разворачивающейся трагедии страдающих людей. Выпущенная пуля уже не могла вернуться обратно.

С Украины, Кубани, Поволжья и других территорий шли сводки о срыве хлебозаготовок. Надо было принимать дополнительные меры.

Двадцать второго октября 1932 года Политбюро решило в целях усиления хлебозаготовок командировать на две декады полномочные комиссии: под руководством Молотова — на Украину, под руководством Кагановича — в Северо-Кавказский край. Эти районы были ключевыми, там выполнялась почти половина всего плана хлебозаготовок. По составу комиссий видно, что это были комиссары с чрезвычайными полномочиями: «…сломить саботаж хлебозаготовок села и сева, организованный кулацким контрреволюционным элементом, уничтожить сопротивление части сельских коммунистов, ставших фактическими проводниками саботажа, и ликвидировать несовместимую со званием члена партии пассивность и примиренчество к саботажникам».

В ноябре 1932 года на Кубани было «вычищено» из партии 43 процента коммунистов, 5 тысяч арестовано. Всего на Северном Кавказе лишились свободы 15 тысяч человек.

Двадцать первого ноября Политбюро утвердило присланное Кагановичем и Шеболдаевым постановление Северо-кавказского крайкома о выселении в двухдневный срок двух тысяч семей, «отказывающихся от обработки земли и срывающих сев».

В декабре 1932 года было выселено на Урал и население всей «злостной» станицы Полтавской, 9187 человек. Показательно, что на место «учителей, врачей, техников, полковников и есаулов» (выражение Кагановича) из засушливых районов Ставрополья переселялись красноармейцы, сельские коммунисты и комсомольцы, то есть подобно временам Ивана III неблагонадежное население замещалось благонадежным.

К 5 декабря 1932 года Шеболдаев в донесении в ЦК информировал, что выполнено 80 процентов годового плана.

Практику замены ненужных и вредных людей никто из начавших эту операцию не мог проецировать на несколько лет вперед, когда она вдруг вылилась в «расстрельные списки» для политической элиты. И хотя попавшие в те списки впоследствии были представлены как невинные жертвы, они были так же виноваты перед жестоким временем, как и казаки станицы Полтавской или умершие от голода люди на Украине, в Поволжье и Казахстане.