Спрут
Шрифт:
– Молодой человек, пожалуйста… сделайте божескую милость, скажите…
Парень мельком взглянул на нее и прошел мимо, поправив шланг на плече. Однако, отойдя на несколько шагов, он остановился и пошарил в кармане, потом повернулся, подошел к миссис Хувен и сунул ей в руку четвертак.
Она уставилась на монету, ничего не понимая. Парень ушел. Выходит, он подумал, что она побирушка. Вот до чего дошло! Она никогда ни от кого не зависела, ее муж арендовал пятьсот акров пахотной земли, и вдруг ее принимают за нищенку! Краска бросилась миссис Хувен в лицо. Она хотела швырнуть деньги
– Мама, я есть хочу! Слышишь, мама!
Бесконечно усталым жестом, говорившим о том, что она покоряется обстоятельствам, миссис Хувен спрятала монету в карман. Нет, у нее больше не было права на гордость - она должна накормить Хильду.
Они поужинали в дешевом ресторанчике в населенном беднотой квартале, а ночь провели на скамейке в городском парке.
Незнакомая с городской жизнью, не имея ни малейшего понятия о том, что стоит дешево и что дорого, она истратила на ужин себе и Хильде весь четвертак, и у нее не осталось ни гроша, чтобы заплатить за ночлег.
Это была ужасная ночь. Хильда долго не засыпала и горько плакала, положив голову на плечо матери; но и уснув, она все время просыпалась, жаловалась на холод, хотя была укутана материнским платком, и спрашивала, почему они не ложатся в постель. На соседних скамейках громко храпели какие-то пьянчуги. Под утро бродяга, от которого разило перегаром, сел рядом с ней и начал бормотать что-то бессвязное, уснащая речь ругательствами и непристойностями. Только на рассвете ей наконец удалось заснуть.
Проснулась миссис Хувен поздним утром. Хильда, к счастью, еще спала. Сама она окоченела от холода, в висках стучало. Она пересела на другую скамейку, стоявшую на солнце, и часа два с лишком просидела там, греясь в неярких солнечных лучах, пока не испарилась ночная сырость, насквозь пропитавшая ее одежду.
Но вот вдали показался полицейский. Она тотчас разбудила Хильду и, взяв ее на руки, поспешила уйти из парка.
– Мама,- затянула Хильда, едва придя в себя.- Мама, я хочу есть. Когда мы будем завтракать?
– Скоро, скоро. Уже скоро, доченька.
Ей самой хотелось есть, но она об этом мало думала. Чем накормить Хильду? Миссис Хувен вспомнила вчерашний случай, когда молодой человек подал ей монету. Стало быть, побираться не так уж трудно. Попросишь милостыню - и дадут. Похоже на то. Но в душе у нее рос протест - слишком привыкла она во всем полагаться на себя. Чтобы она стала побираться! Протягивать руку незнакомым людям!
– Мама, я есть хочу!
А что же делать? Все равно этим кончится. Зачем же медлить, оттягивать неизбежное? Она выбрала оживленную улицу, по ней в обе стороны спешили на работу люди. Всматриваясь в их лица, миссис Хувен пропускала одного за другим: в последний момент ее что-то удерживало: чуть изменившееся выражение чьего-то лица, поджатые губы, нахмуренные брови, выдвинутый вперед подбородок. Дважды, остановив на ком-то свой выбор и собираясь попросить подаяние, она вдруг робела, съеживалась, в ушах начинало звенеть, словно все ее существо возмущалось против унижения. Наверное, все на нее смотрят, сотни глаз видят ее позор.
– Мама, я
Наконец миссис Хувен решилась. Только вот - что надо говорить? Какие слова употребляют нищие, прося милостыню? Она попыталась вспомнить, что говорили бродяги в Лос-Муэртос, выклянчивая подачку у задней двери; с какой шаблонной фразой обращались к ней нищие на улицах Боннвиля. Составив наконец фразу, она подошла к почтенному господину с бакенбардами и огромным животом, бодро шагавшему по направлению к центру:
– Подайте, Христа ради, бедной женщине!
Но господин прошел мимо.
– Может, он просто не слышал,- пробормотала она.
Две нарядно одетые дамы, весело щебеча о чем-то, шли ей навстречу.
– Подайте, Христа ради, бедной женщине.
Одна из них остановилась, сказала что-то своей спутнице, достала из сумки билетик желтого цвета и с многословными объяснениями протянула его миссис Хувен.
Но та от смущения ничего не поняла. Что это еще за билет? Зачем он? Дамы тем временем пошли своей дорогой.
После этого она обратилась к молоденькой, нарядной барышне:
– Подайте, Христа ради, бедной женщине!
Барышня остановилась и в явном замешательстве стала рыться в сумочке.
– Мне кажется… помню, где-то у меня еще оставалось десять центов,- сказала она.
Наконец она нашла монетку и опустила ее на ладонь миссис Хувен.
Начало было положено. Труден оказался лишь первый шаг. Весь день, с утра до вечера, миссис Хувен бродила с Хильдой по улицам и просила милостыню. Ей давали кто пять центов, кто десять, кто снова пять. Но она была еще мало искушена в этом деле и к тому же не знала, где можно дешевле всего поесть, и после целого дня попрошайничества ей едва хватило денег на хлеб, молоко и жидкую похлебку. На ночлег во вторник вечером у них опять не осталось ни гроша.
Еще одну ночь миссис Хувен и Хильда провели на скамейке в парке. А рано утром в среду миссис Хувен почувствовала вдруг острую боль в животе. Что было тому причиной, она не знала, но с течением времени боли усилились; ее бросало то в жар, то в холод, по всему телу разливалась слабость, голова кружилась. Встав на ноги, она убедилась, что идти ей очень трудно. Новая беда! Чтобы просить милостыню, надо ходить, не останавливаясь ни на минуту. С трудом передвигая ноги, она прошла небольшое расстояние, отделявшее ее от улицы. Ей удалось насобирать десять центов; она купила на них яблок у разносчика и, вернувшись в парк, в изнеможении опустилась на скамейку.
Здесь она просидела до самого вечера. Хильда временами плакала, прося хлеба и молока, потом начинала нехотя играть во что-то, сидя на усыпанной гравием дорожке у ее ног. Вечером, собрав последние силы, миссис Хувен опять отправилась в путь. Но на этот раз дело обстояло исключительно плохо. Никто не изъявлял желания подать ей хоть несколько центов. Дважды полицейский приказывал ей идти своей дорогой. И за два часа ей удалось раздобыть всего десять центов. На эти деньги она купила Хильде хлеба и молока, сама же есть не стала и вернулась на скамейку в парке - отныне ее дом,- где и провела еще одну ночь в жару, сменяемом иногда приступами озноба.