Чтение онлайн

Вокруг поляны, укрывая ее от ветров, плотным кольцом выстроились стройные ели. Какая же из них та, под которой спрятана бутылка?

— Ищите зарубку, — посоветовала Ефросинья Прошко, — она где-то внизу под большой веткой.

Обошли каждую ель, искали внизу и вверху, но отметку не нашли.

— Деревья — как люди, — сказала Женя, — и на них затягиваются раны.

Сказала и припомнила то лето, когда она вернулась в родные Прошки. Как ни всматривалась вокруг, никак не могла представить себе контуры бывшей деревни. После пожара остаются хоть печные трубы. Но тут и их не было. Даже бывшие

улицы заросли бурьяном. Ничто не напоминало о том, что здесь когда-то жили люди. Оккупанты сровняли с землей все. Случайно сохранившуюся грушу в одном из садов — и ту спилили.

Чтобы убить, уничтожить все живое.

О деревне, о ее улицах напоминали лишь чудом уцелевшие березы у края дороги. Они единственные свидетели того, что здесь было. Березы видели, как ночью комсомольцы-подпольщики проносили на свой склад оружие. Видели, как уходили непокоренные люди в партизанский отряд. И видели горе деревни, ее трагедию и тот незабываемый день, когда многих прошковцев, в числе которых была и Аниська, уводили на муки и смерть гитлеровцы.

От картины, которая больно пронзила сердце, сами собой стали слагаться стихи:

Выхожу из леса в поле: Где деревня, где дома?..

Страшно, невыносимо больно было смотреть на родную истерзанную землю. Но жизнь начала пробуждаться и здесь. Спасшиеся от уничтожения во время карательной экспедиции, жители Прошек понемногу стали налаживать свой быт.

Вначале соорудили небольшую будку из еловой коры. А Герасим Яковлевич Фроленок построил даже землянку. И первые жители, не спрашивая разрешения, ютились у него. Здесь нашла кров и Женя, прошедшая путь от рядовой подпольщицы до помощника комиссара партизанского отряда по комсомолу.

— Что думаешь делать? — спросил ее тогда старик.

— Учить ребятишек.

— Учить?.. — Фроленок раскрыл рот от удивления. — Где? Да и почти некого…

— Все будет.

А через несколько дней состоялось первое занятие в школе, которую организовала она же, Женя. Уроки проходили в саду, у спиленной немцами груши. Пригодилась и она. Служила и партой, и столом. На стволе разместилось девять первоклассников. На пне, как на стуле, сидела учительница. С интересом заучивали буквы семилетние и более взрослые ребятишки, которые из-за войны пришли в школу с опозданием.

Не было часов. Время занятий определяли по солнцу. Подымется оно на востоке на три метра над лесом, значит пора в школу. Сделает пол-оборота — уроки окончены.

Когда загуляли над Прошками осенние ветры, в школе стало неуютно. Она переместилась в ту же землянку Герасима Яковлевича.

Прошел всего один год, и уже появились первые срубы. Прозвенел звонок в небольшой деревянной школе. Постепенно стала налаживаться жизнь.

Теперь Прошек не узнать. Новые дома, сады. Но стежки-дорожки в поля и окрестные леса все те же, что проложили люди давным-давно.

Одна из них огибает деревню, идет берегом реки и, углубляясь в лес, выходит к широкой поляне. Здесь она соединяется с двумя другими дорогами. В центре их сплетения, в некогда глухом уголке, вырос курган. Небольшой с виду. Но есть в нем что-то такое, что волнует всех,

кто сюда приходит.

Земля, где воздвигнут курган, — особая. Это стык трех братских республик. Дуб на его вершине, как символ единения и братства. От кургана расходятся три аллеи — молодые клены в сторону России, березки — к землям Белоруссии, липы — к Латвии. Как три судьбы, соединенные в одну, большую и неразрывную.

— Вот эту, — показывает на одну из березок Михаил Дубро, — посадил Василий. Присматривал за ней, пока она не прижилась.

Михаил Дубро вроде хранитель кургана. Он живет здесь неподалеку, в той же деревне Заборье, откуда когда-то вместе с Александром Громом пришел на связь с белорусскими подпольщиками. Он, дорожный мастер, был в числе тех, кто закладывал курган дружбы. Следом за ним по горсточке земли принесли к его подножию и другие прошковские подпольщики.

Теперь об этом кургане знают многие. Ежегодно в первое воскресенье июля здесь проводится традиционная встреча партизан трех братских республик, которые вместе сражались против общего врага. Приезжают и создатели кургана.

Есть в Прошках еще одна дорожка. Она ведет в конец деревни, к густым кустам роз. Сюда идут с большим душевным трепетом. Тихо стоят у строгого мраморного монумента. Молчат и думают о суровых годах войны, об отважном коммунисте Григории Лукашонке, который создал здесь комсомольское подполье и умело руководил им.

Этот монумент воздвигли ребята из 2-й Верхнедвинской школы. Беспокойные следопыты разыскали бывших подпольщиков и партизан, они же помогли им встретиться.

Многие помнят, как гудела, волновалась в тот день школа. Она принимала дорогих гостей, которые приехали со всех концов страны. Из далекого Казахстана прибыл Галим Ахмедьяров. Друзья встретили его как родного, не могли наговориться. И грустно умолкли, когда кто-то произнес имя Василия Лукашонка. Не было больше в живых их бывшего вожака. Он умер от ран, полученных в войну, едва успев написать свои записки.

— Жаль, что Ивана Кузьмича Захарова не пригласили, — говорит Мария Сосновская, — он ведь тоже наш.

Его, бесстрашного коммуниста, который вывел молодежь района на дорогу открытой партизанской борьбы, бывшего комбрига и секретаря подпольного райкома партии, Героя Советского Союза, они считают своим — прошковцем. Как считают своими Симацкого и Литвинова, — тех коммунистов, что руководили комсомольским подпольем, всячески помогали ему.

Теперь бывшие подпольщики собрались снова. И не где-нибудь, а в той деревне, где когда-то поклялись друг другу держаться до конца. В доме, что стоит на том же месте, где некогда была их явка.

Идет послевоенное собрание подпольной комсомольской организации. Конечно, собрание символическое. Ведь никакого подполья теперь уже нет. Но все бывшие подпольщики, как и в прежние годы, поддерживают один одного, волнуются, спорят. Они говорят о себе, о своей жизни, поверяют друг другу сокровенные думы, рассказывают о теперешних заботах. И словно каждый перед лицом своих боевых товарищей отчитывается за годы, что прошли после войны.

Вот сидят рядом Михаил Дубро и Евгений Бордович. Положили друг другу руки на плечи, как братья. Неудивительно — не виделись более двадцати лет.