Чтение онлайн

– Вот уж черт! – с отвращением сказал Ерема.

– Черти невинных в именных храмах жгут, а это всего лишь синдром Туретта, – сказал Завадский, присев рядом с полукровкой.

Он осмотрел рану – режущее глубокое рассечение, кровь запеклась.

Завадский поднялся, вытирая руки куском ткани, который использовал в качестве платка.

– Когда-то вы, братья, уже подобрали одного такого же умирающего в канаве. Вижу я в том и есть сила нашего братства – мы протягиваем руки страждущим, во имя света Божьего. Промойте ему рану водкой и перевяжите, но прежде напоите

его самого. Авось время его еще не настало.

***

Вернувшись в общину, Завадский первым делом позвал к себе двух крепких молодцов, которых взял с собой из общины Серапиона, назначил к ним старшим Антона и наказал привезти старца к нему в кратчайшие сроки. Бывшие его подопечные переглянулись.

– В чем дело? – строго спросил у них Завадский.

– А ежели откажет, брат Филипп? – спросил молодец.

– В чем откажет?

– Не в обычае владыки Серапиона оставлять общину, – неуверенно пояснил другой.

Завадский подошел, поглядел молодцам в глаза, те отводили взгляды.

– Ну тогда свяжите его и привезите как барана. – Произнес он спокойно. – Какие проблемы?

Антон слегка толкнул ближайшего молодца, и они втроем вышли из избы.

Когда они ушли, Завадский собрался было в натопленную баню, но его снова отвлекли. На улице раздавался шум, голоса. Филипп вышел и увидел, что раскольники ведут к его дому толпу исхудавших оборванцев. Человек около тридцати, наполовину мужчин и женщин, с ними несколько отроков. Почти все босиком месили осеннюю грязь после дождей, лица изможденные, осунувшиеся.

Увидев Завадского, они притихли, жадно ощупали горящими взглядами его каноничный образ: темные длинные волосы, черная борода, взор синих немигающих глаз

– Что такое? – спросил Завадский.

– Христьяне беглые, – пояснил один из староверов, – жить хотят у нас, брат.

– Беглые? – Филипп подошел к толпе, – что значит беглые? Из тюрьмы что ли?

– Мочи нет, владыко, бояре да приказчики оброками грабительствуют, батогами бивают, – сказал один мужик с преданными глазами, – пахать свое не дают, все стройки да ямские работы, а дети с голоду мрут.

– Позволь жить в общине с тобой. – Сказал другой мужик.

Ему вторили другие:

– Сказывают, еже ты, владыка, спаситель и защитник угнетаемых.

– А мы люди работящие, пахари и древоделы есть, кузнечий подмастерье.

– Веру твою примем, коли скажешь.

Завадский поднял руку.

– Что ж, коли намерения ваши добрые, мы только рады новым братьям и сестрам. Одно запомните – здесь у нас владык нет. Владыка один у всего рода человеческого, и он на святых небесах, а в душах наших свет и голос его. Лжи не терпим, воровства, лицемерия и предательства. Меня зовите братом Филиппом. – Завадский кивнул Акиму, своему помощнику по мирским делам. – Отведи их в бывший храм. Пускай там живут пока. Сведите их в баню, накормите и дайте одежды. Потом пускай ими Кирьяк займется.

В последующие три дня в общину прибыли еще две большие группы крестьян. Они говорили, что в окрестностях до самого уезда давно ходят слухи о райском граде для всех угнетенных и несправедливо обиженных.

Не всем, правда было суждено отыскать к нему дорогу. Завадский принял их, в очередной раз вспомнив неутешительную мудрость, заключенную в словах Черной Королевы – порой приходится сильно бежать только чтобы оставаться на месте.

Прибывший на четвертый день Серапион недовольства не выказывал, смеялся привычно, с аппетитом угощался блинами со сметаной, пил квас, балагурил по-доброму, не скупился на житейские советы.

– Пришло время, Серапион, – сказал ему Завадский, отодвинув оловянную кружку, – отныне здесь твое место и все общины ты должен свезти сюда.

Серапион чуть блином не поперхнулся, но улыбку сохранил.

– Яко сице [так] мочно, брат? Все общины… И добро и пашни оставить? Да Амвросий… сам ведаешь – пойдет ли?

Завадский откинулся в кресле с подушечкой, которое специально по его заказу соорудил ему плотник.

– Знаю, – сказал Филипп понимающе, – дело непростое, но иного выбора у нас нет. Я видел, как целый острог едва устоял против банды киргизов. Но у них были хотя бы ружья и крепкие стены, а у нас и того нет. Порознь мы все сидим на пороховых бочках и хорошо, что ты умен и трезв рассудком, ты в гарь не полезешь, но какой выбор себе оставляешь, случись любая беда? Здесь повсюду то казаки, то степняки, то кочевники, то разбойники, то варвары, то еще какие дикари и все норовят ограбить, убить тех, кто слабее. Вечно бегать и прятаться по лесам – не смешно ли тебе, серьезному уважаемому человеку? Пора объединяться, брат Серапион. Ты получишь то, что заслуживаешь – станешь главой всех общин. Будешь крестить рожденных здесь младенцев. Вместе мы построим город, которым ты будешь управлять.

– Упра… влять?

– Именно. У нас будет своя армия, свои союзники в острогах, наша земля и народ будут расти. Уже растут, ты видишь! Мы станем силой, с которой все будут считаться. Что до Амвросия… – Завадский махнул Даниле и тот ввел стоявшего за дверью его сына Егора. – Был уговор – согласие старца в обмен на вызволенного из плена сына. Возьмешь его с собой и напомнишь Амвросию о данном мне обещании.

Завадский видел, что Серапиону не нравились его слова, но он видел и то, что Серапион ему верил, а звериное чутье подсказывало – ставить сейчас нужно было именно на это.

Распрощавшись с Серапионом, Филипп выглянул в открытое окошко, за которым обессилевшим зноем истекал последний день бабьего лета и вышел на улицу. Обойдя избу, оказался у крохотной пристройки, где едва не столкнулся с Капитолиной.

Завадский улыбнулся, поглядев ей в глаза, снова поразившись их нежной красоте, которой будто никто больше не замечал. Капитолина взгляда не отводила, чувствуя свою силу и наслаждаясь ею. Почему-то Завадский не удивился, что именно она согласилась ухаживать за раненым полукровкой. Остальные женщины его боялись и бесполезно было рассказывать им о генетическом заболевании – в некоторых взглядах люди семнадцатого века ненамного отставали от своих потомков.