Чтение онлайн

Харри погасил фонарь, сунул его в карман, и вокруг сомкнулась темнота.

Ему вспомнился отец. Улав Холе. Преподаватель на пенсии, живший в доме в Уппсале. Вспомнилось, как у него загорались глаза, когда раз в месяц Харри или дочка, Сестрёныш, приезжали навестить его, и как огонек в глазах потихоньку угасал, пока они пили кофе и разговаривали о всяких пустяках. Ведь то единственное, что имело значение, осталось лишь на фотографии, стоявшей на пианино, на котором она когда-то играла. Он, Улав Холе, теперь в общем-то ничего не делал. Только читал свои книги. О дальних странах, какие ему уже не доведется увидеть, да он туда и не стремится, ведь ее рядом не будет. «Величайшая утрата», —

говорил отец в те считаные разы, когда о ней заходила речь. И сейчас Харри подумал: что скажет отец в тот день, когда ему сообщат о смерти сына?

Харри выбрался из контейнера, подошел к забору. Взялся за него руками. И тут вдруг на мгновение воцарилась полнейшая тишина, словно ветер затаил дыхание, не то прислушиваясь, не то задумавшись о своем, и в ночном мраке был слышен только спокойный гул города. Да еще шелест бумаги, которую ветер гонит по асфальту. Стоп. Ветер-то утих. Это не бумага, это шаги. Быстрые, легкие шаги.

Лапы животного.

Сердце у Харри забилось как безумное, он молниеносно подтянул колени, полез вверх. Лишь задним числом он поймет, что нагнало на него такой страх. Тишина, полная тишина — ни рычания, ни иных признаков враждебности. Словно находившийся за спиной зверь не хотел его спугнуть. Бесшумно подкрадывался. Охотился на него. Если б Харри разбирался в собаках, то, вероятно, знал бы, что только одна-единственная никогда не рычит — ни от страха, ни нападая. Кобель породы черный метцнер. Харри перехватил сетку повыше, подобрал ноги — шаги смолкли, он понял, что собака прыгнула, и наотмашь лягнул ногой.

Утверждение, что, когда испуг до отказа насыщает кровь адреналином, человек не чувствует боли, в лучшем случае слишком уж обобщенно. Харри взвыл, когда зубы крупного, гибкого пса вонзились в правую голень и прокусили ее до самой надкостницы. Забор гудел, тяжесть тянула обоих вниз, но Харри отчаянно цеплялся за сетку, не выпускал ее из рук. В иной ситуации тут бы все и кончилось. Любая другая собака такого веса, как взрослый метцнер, наверняка бы разжала хватку. Однако у черного метцнера зубы и челюстные мышцы рассчитаны на то, чтобы дробить кости, недаром в народе говорят, будто он в родстве с пятнистой гиеной, пожирательницей костей. Поэтому пес так и висел у Харри на ноге, вцепившись в нее двумя верхними клыками, слегка загнутыми внутрь, и одним нижним, который стабилизировал захват. Второй нижний клык он в трехмесячном возрасте сломал о стальной протез.

Харри сумел водрузить левый локоть на верхний край забора и попробовал подтянуться вместе с собакой. Но та застряла одной лапой в сетке. Правой рукой Харри старался нащупать карман, нашел, ладонь сомкнулась вокруг резиновой рукоятки фонаря. Он глянул вниз и впервые увидел пса. Тусклый блеск черных глаз на черной же морде. Харри размахнулся — фонарь с силой угодил прямо меж ушей, аж треск раздался. Снова размахнулся, ударил еще раз. Попал по чувствительному носу. Бил еще и еще, метил по глазам, которые ни разу не моргнули. Потом фонарь выскользнул из пальцев, упал на землю. Пес хватку не разжимал. Из последних сил Харри цеплялся за сетку. Ему не хотелось думать о том, что может случиться дальше, но отмахнуться от этих мыслей не удавалось.

— Помогите!

Растерянный крик утонул в шуме вновь налетевшего ветра. Он ухватился за сетку другой рукой и вдруг расхохотался. Быть не может, чтобы все кончилось вот так! Что его найдут на контейнерном складе загрызенного сторожевой собакой! Он набрал воздуху. Острые концы сетки впивались под мышку, пальцы онемели. Еще несколько секунд — и он не удержится. Будь у него оружие. Хотя бы бутылка вместо карманной фляжки, он бы разбил ее и использовал для обороны.

Фляжка!

Последним

усилием Харри запустил руку во внутренний карман и вытащил фляжку. Сунул горлышко в рот, ухватил крышку зубами и повернул. Крышка снялась, бренди плеснуло в рот. По телу толчком прошла дрожь. Господи. Он припал лицом к сетке, зажмурил глаза — далекие огни «Плазы» и «Оперы» стали белыми черточками среди черноты. Правой рукой он наклонил фляжку, так что она оказалась прямо над красной пастью собаки. Выплюнул изо рта крышку и бренди, пробормотал: «Твое здоровье!» — и опрокинул фляжку. Две долгие секунды черные собачьи глаза в полном замешательстве смотрели на Харри, меж тем как коричневая жидкость, булькая, лилась в пасть. И челюсти разжались. Харри услышал, как собака шлепнулась на голый асфальт. Затем донесся хрип и тихий скулеж, когти царапнули по асфальту, и собака исчезла во мраке.

Харри подобрал ноги, перелез через забор. Закатал штанину и даже без фонаря понял, что сегодня надо идти в травмопункт, посмотреть «Все о Еве» не удастся.

Положив голову на колени Tea и закрыв глаза, Юн слушал тихое бормотание телевизора. Шел сериал из тех, какие она любит. «Король Бронкса». Или Куинса?

— Ты спросил у брата, подежурит ли он на Эгерторг? — поинтересовалась Tea.

Рукой она прикрыла ему глаза. Он чуял сладковатый запах ее кожи, она только что сделала себе укол инсулина.

— Ты о чем? — переспросил Юн.

Она убрала руку и недоверчиво посмотрела на него.

Юн засмеялся:

— Не волнуйся. Я давным-давно с ним договорился. Он согласен.

Tea удрученно вздохнула. Юн взял ее руку, снова положил себе на глаза.

— Только я не сказал ему, что это твой день рождения. Наверно, тогда бы он не согласился.

— Почему?

— Потому что он с ума по тебе сходит, ты же знаешь.

— Это ты так считаешь.

— А ты его недолюбливаешь.

— Неправда!

— Почему же ты всегда напрягаешься, стоит мне упомянуть его имя?

Она громко рассмеялась. Вероятно, чему-то в Бронксе. Или в Куинсе.

— Ты заказал столик в ресторане? — спросила она.

— Да.

С улыбкой она сжала его руку. Потом нахмурилась:

— Я вот подумала. Вдруг кто-нибудь нас увидит?

— Из Армии? Исключено.

— Ну а вдруг все-таки?

Юн не ответил.

— Может, пора сказать об этом?

— Не знаю. Не лучше ли все-таки повременить, пока мы не убедимся…

— А ты не убедился, Юн?

Он отодвинул ее руку и с удивлением посмотрел на Tea:

— Слушай, ты ведь прекрасно знаешь, я люблю тебя больше всего на свете. Дело не в этом.

— А в чем?

Юн вздохнул, поднялся с ее колен, сел рядом.

— Ты не знаешь Роберта, Tea.

Она криво улыбнулась:

— Я знаю его с самого детства, Юн.

Он отвернулся.

— Да, только одного не знаешь. Не знаешь, каков он в ярости. Совершенно другой человек, сладу нет. Это у него от отца. Он опасен, Tea.

Она прислонилась головой к стене, молча глядя в пространство перед собой.

— Предлагаю немного повременить. — Юн потер руки. — Ведь надо считаться и с твоим братом.

— С Рикардом?

— Да. Что он скажет, если ты, его родная сестра, объявишь, что обручилась именно со мной и именно сейчас?

— Ах, вот ты о чем. Раз вы соперники, оба претендуете на должность управляющего?

— Ты хорошо знаешь, что для Руководящего комитета очень важно, чтобы офицеры на ведущих постах имели солидного преемника. И совершенно ясно, что для меня тактически правильно объявить о предстоящей женитьбе на Tea Нильсен, дочери Франка Нильсена, правой руки командира. Но правильно ли это этически?