Чтение онлайн

Tea покачала головой:

— Вряд ли. Они вообще какие-то одинаковые.

— Согласен, — сказал Харри. — Но Беата специалист по опознанию лиц, и она говорит, что это два разных человека.

— Да, я так думаю, — уточнила Беата. — Вдобавок тот, кто выбежал из подъезда на Гётеборггата, чуть не сбил меня с ног. И, по-моему, он был совсем не похож на эти фото.

Харри удивился, он никогда не слыхал, чтобы Беата сомневалась в таких вещах.

— Господи! — прошептала Tea. — Сколько же их?

— Спокойно, — сказал Харри. — У палаты Юна выставлена охрана.

— Что? — Tea

во все глаза воззрилась на него, и Харри сообразил, что у нее и мысли не мелькнуло, что здесь, в Уллеволской больнице, Юну может грозить опасность. Она поняла это только сейчас. Потрясающе.

— Идемте посмотрим, как он, — дружелюбно предложила Беата.

Угу, подумал Харри. А этот болван пускай посидит да подумает маленько, как надо обращаться с людьми.

Он обернулся, услышав быстрые шаги в другом конце коридора.

Халворсен бежал, ловко лавируя между пациентами, посетителями и персоналом в стучащих деревянных башмаках. Запыхавшись, он остановился перед Харри и протянул ему глянцевый лист бумаги с блеклым черным текстом, так что Харри сразу понял: это факс, поступивший в отдел.

— Страница из списков пассажиров. Я пытался дозвониться.

— Здесь мобильники запрещены, — пояснил Харри. — Что-то интересное?

— Списки я получил без проблем. И переслал их мейлом Алексу, который тотчас ими занялся. Кое-кто замешан в разных мелочах, но в данном случае вне подозрений. Правда, одна вещь показалась довольно странной…

— Вот как?

— Один из пассажиров в списке прилетел в Осло два дня назад и имел обратный билет на рейс, который должен был вылететь вчера. Но рейс задержали, перенесли на сегодня. Христо Станкич. Он не объявился. И это странно, потому что билет у него был дешевый, не подлежащий перерегистрации. В списке пассажиров он значится как гражданин Хорватии, и я попросил Алекса свериться с данными хорватского Управления регистрации населения. Хорватия, конечно, не член Евросоюза, но, поскольку она стремится в ЕС, они охотно сотрудничают, когда…

— Ближе к делу, Халворсен.

— Христо Станкич в природе не существует.

— Любопытно. — Харри потер подбородок. — Однако этот Христо Станкич вовсе не обязательно имеет отношение к нашему делу.

— Разумеется.

Харри смотрел на имя в списке. Христо Станкич. Всего-навсего имя. Но оно должно стоять в паспорте, который авиакомпания требовала предъявить при регистрации, раз это имя занесено в список. В том же паспорте, который надо предъявлять, регистрируясь в гостинице.

— Надо проверить списки постояльцев всех ословских гостиниц, — сказал Харри. — Посмотрим, не проживал ли там в последние дни этот Христо Станкич.

— Займусь прямо сейчас.

Харри выпрямился, кивнул Халворсену, надеясь, что вложил в этот кивок все, что хотел сказать. Что он им доволен.

— Тогда я пойду к своему психологу, — сказал он.

Приемная психолога Столе Эуне расположена в той части Спорвейсгата, то бишь Железнодорожной улицы, где никаких рельсов в помине нет, зато на тротуарах можно полюбоваться примечательной

смесью походок. Уверенная, пружинистая поступь домохозяек, которые занимались фитнесом в спортцентре «САТС», осторожная походка людей с собаками-поводырями из Союза слепых и неосторожная — у истасканной, но неустрашимой клиентуры хосписа для наркоманов.

— Стало быть, этот Роберт Карлсен любил девочек, не достигших установленной законом половой зрелости. — Столе Эуне повесил твидовый пиджак на спинку стула, двойной подбородок съехал до галстука-бабочки. — Этому, конечно, может быть много объяснений, но, насколько я понимаю, он рос в пиетистской среде Армии спасения?

— Да, — ответил Харри, глядя на беспорядочно заставленные книгами полки своего личного и профессионального консультанта. — Но разве не миф то, что человек, выросший в закрытой, строго религиозной среде, становится извращенцем?

— Нет, — просто ответил Эуне. — Что касается христианских сект, то в них подобные отклонения встречаются более чем часто.

— Почему?

Эуне сложил руки, соединив кончики пальцев, и довольно причмокнул.

— Если, например, в детстве и юности родители наказывают ребенка или подвергают унижению за проявления естественной сексуальности, то он вытесняет эту часть своей личности. Поэтому естественное половое созревание останавливается, и сексуальные предпочтения приходят, так сказать, кружными путями. Некоторые уже взрослыми возвращаются к тому этапу, когда им еще позволялось быть естественными, проявлять свою сексуальность.

— Вроде хождения в подгузнике.

— Да. Или игр с экскрементами. Я припоминаю случай в Калифорнии, когда некий сенатор…

Харри кашлянул.

— Или же они взрослыми возвращаются к так называемому core-event, [24] — продолжал Эуне. — Обыкновенно это последний раз, когда им удалось исполнить свое сексуальное намерение, то есть когда все функционировало. А это может быть влюбленность или сексуальный контакт в подростковом возрасте, когда их не застукали или не наказали.

— Или некий перегиб, злоупотребление?

— Верно. Ситуация, которую они контролировали, а тем самым чувствовали свою силу, сиречь противоположность унижению. И остаток жизни они тратят на то, чтобы воссоздавать эту ситуацию.

— Но ведь стать извращенцем не так уж легко?

— Разумеется. Многих избивают до синяков, когда застают в подростковом возрасте с порножурналом, но, повзрослев, они становятся самыми обычными, сексуально здоровыми людьми. Чтобы шансы стать извращенцем максимально возросли, нужно иметь отца, склонного применять грубую силу, или же мать, склонную к сексуальным посягательствам, а также окружение, для которого характерны умалчивание и угрозы, что за похоть чресл будешь гореть в аду.