Спаси меня
Шрифт:
— Это правда? — спрашивает Клайв.
— Что правда?
— Он пил бургундское и абсент?
— Конечно, нет, тупица, — отрезаю я. — Зато в рифму, согласись.
— Вроде бы. — Очевидно, уловив в моем голосе нотку негодования, Клайв спешит меня умаслить: — Удачное стихотворение. Амрита будет в восторге. Только зачем же ты беспокоился, у тебя и так времени
— Вот именно, — обрываю я лебезящего знакомца. — И мне некогда с тобой разговаривать.
Проходит пять минут, и у меня возникает настоятельная потребность снова позвонить. Ибо родилось продолжение стиха:
Шатался он при том, Как старый метроном. И как уж не крепился, Всегда в штаны мочился!— Шатался… — начинаю я.
— Дэниел, — прерывает меня Клайв. — Мне кажется, лучше оставить как есть. Амрита уже пришла, и скоро начнется концерт. Одного куплета вполне хватит. Я тебе премного благодарен.
— Ну, как скажешь, — отвечаю я с достоинством. — Уверен, вам предстоит насладиться захватывающим и страстным действом.
Итак, на следующий день в обеденный перерыв мы встречаемся в ресторане.
Клайв появляется в дверях — и почему-то один. Мне даже за него в некотором смысле обидно, хотя не исключено и простое объяснение: наши влюбленные заметают следы после безумно страстной ночи. Потому что, когда мой друг появляется в дверях, он буквально светится от счастья — вряд ли ночь с Эммой может так изменить мужчину.
— Ну и как?
— Что как?
— Не валяй дурака. Как сходили?
Достопочтенный расплывается в довольной улыбке.
— Удалось?
— О чем ты?
— Хм… Ну, удалось переспать?
Клайв взбешен.
— Как ты смеешь! — шипит он. — Ты говоришь о женщине, которую я люблю! Завалиться в постель с первым встречным, который сходил с ней на концерт в «Уигмор-Холл»! Она не из таких!
— Да-да, прости. Ты совершенно прав. Вам понравилось?
— Отлично, — говорит Клайв. — Та-а, та-ра-ра-ра-ра-а-а, та-та!
— Здорово, — говорю я. — Правда, мне все-таки больше нравится в оркестровом исполнении.
— И еще она ничего не смыслит в классической музыке.
— Да что ты?
Клайв качает головой и радостно добавляет:
— Ни капельки.
— А мои стишки ей понравились?
— М-м… Вообще-то я… Я другим образом обыграл нашу задумку с Мусоргским. — Светящаяся физиономия моего друга омрачается легкими угрызениями совести.
Я вздыхаю.
— Выкладывай.
— Я, как бы выразиться… сказал, будто я… хм… в некотором роде потомок Мусоргского.
— Кто-кто?
— Потомок Мусоргского и одной русской царевны. Знаешь, ведь Амрита у нас голубых кровей: ее отец был раджой местного значения, и технически она считается раджкумари. Мне стало досадно…
— Да, и еще ты сын дровосека! — перебиваю я.
— Что? А, ну да, вроде того…
(Отец Клайва, помимо всего прочего, владеет двадцатью тысячами акров превосходного леса где-то на северо-востоке Шотландии и парой лесопилен в окрестностях Данди [42] .)
42
Данди (Dundee) —
— Ах, — вскрикиваю я, по-девчоночьи хлопая в ладоши, — как романтично! — И, оставив шутовство, добавляю: — Как ты думаешь теперь выкручиваться? Навешал девчонке лапши. Это же надо так завраться: потомок Мусоргского!
Распрямляюсь в кресле и, глядя в окно, слушаю, как мой давний школьный товарищ погружается в трясину лжи.
— И еще я сказал, что алкоголизм у нас в крови.
— Поверить не могу — ты самолично себя оговорил? Сознался, что любишь заложить за воротник?!
— Да не я, — оправдывается Клайв. — Матушка, Оливия.
— Ах да, Оливия. Припоминаю.
За нашим столиком ненадолго воцаряется молчание. Наконец я спрашиваю:
— Клайв, а зачем ты сказал Амрите, что у твоей матери проблемы с алкоголем?
Достопочтенный совсем сник и стал затравленно объясняться:
— Сам не пойму. Как понесло меня, как понесло… и остановиться не смог.
— Да, нехорошо получилось.
— Просто мне так хотелось, чтобы и у меня в семье было что-нибудь не как у людей. Вот погляди, кого ни возьмешь — одни проблемы: у этого мать, умерла совсем молодой, у другого сбежала с каким-то психом, третий вообще с мачехой живет. Девчонки всегда тянутся к тем, кто понесчастнее. А мне чем похвастаться? Родители мои — мелкие аристократы, этакие благополучные милые эксцентрики. Хочешь — на Тибет съезди, хочешь — на дельтапланах полетай. Обычные вменяемые люди, у которых не больше проблем, чем у других. Я всегда жил как у Христа за пазухой: судьба меня не била, да и эмоциональных травм никаких не припомню — ну, если не считать ту историю с гуталином.
— Да, и если не считать, что ты прирожденный враль.
При этих словах Клайв заметно приободряется.
— Да, ты прав. А что, если у меня действительно страшный недуг, в самой запущенной форме, — синдром Мюнхгаузена? Согласись, интересный случай.
— Можешь не обольщаться. Все парни им страдают.
Вне всяких сомнений, наш милый Клайв Спунер — на редкость необычайный субъект. Но пока все идет своим чередом, и романтическая история о принцессе и сыне дровосека еще достигнет кульминации.
Глава 23
Кэт уехала, и мне совсем некому облегчить душу. Постоянно звоню Бет. Она крайне нелюбезна — непонятно, то ли раздражают мои частые звонки, то ли у нее есть другие поводы для негодования. Поэтому я вовсе перестаю звонить.
Наконец, окруженная ореолом загадочности, возвращается Кэт.
— Давай рассказывай, как съездила. Только со всеми подробностями. — Я горю нетерпением.
Их группа состояла главным образом из подтянутых молодых людей в шортах и футболках, при виде которых Кэт не могла сдержать довольно вульгарного возгласа «Ой, держите меня!!!». Помимо накачанных молодцов в группе были две эксцентричные дамы средних лет, которые беспрестанно жались друг к другу и вообще производили довольно странное впечатление — главным образом благодаря своим нарядам для велосипедных прогулок: длинные юбки и соломенные шляпки. Последним к любителям велосипедных прогулок присоединился коренастый толстенький человечек с вьющимися черными волосами и пробивающейся на макушке лысиной. Звали его Вернон, и всю дорогу он громко отдувался и пыхтел.