Шрифт:
Плюс тридцать пять. Июль… В такую жару любое перемещение по каменным, залитым асфальтом и бетоном улицам, сущий ад, не говоря уже о поездке в поезде, в котором мне предстоит ехать. Вокзал переполнен, все хаотично движутся в разных направлениях, тарахтя колёсами своих чемоданов и беспардонно толкаясь как в дверных проемах, так и в свободном пространстве. Наглость и хамство – это второе, а может даже и первое, счастье местной, незамысловатой публики, которая уже много лет живёт в этом заворожённом состоянии, и это состояние за долгие годы, несомненно, перерасло в качества, которые стали уже нормой. Иду
– Мужчина, помогите занести наверх чемодан! – услышал я громкий, низкий женский голос, кричащий среди толпы мне прямо в ухо. Ох, как я не люблю таскать чужие чемоданы, да что там чужие, я и свои то таскаю с огромным нежеланием и только по нужде, но тем не менее из-за уважения к женскому полу, даже не взглянув на кричащую, схватил её неподъемный сундук и понес, поднимаясь из подземного туннеля по крутым ступенькам вверх на платформу.
– У вас там книги наверное? – сыронизировал я.
– Ха ха ха… – рассмеялась она своим басом, так ничего и не сказав. Поезд уже здесь. До отбытия осталось десять минут, нужно найти свой вагон… Поставив чемодан и взглянув мельком на кричащую, примерно тридцати лет, высокого роста, крупную блондинку с нагловатым лицом, которая уже достала сигарету, двинулся очень медленно по узкому перрону, протискиваясь среди толпы народа, рвущегося на морские и разные оздоровительные курорты. Вокруг молодые и не очень мужчины в шортах и сланцах, не совсем в трезвом состоянии, а с ними их барышни, некоторые из-за них в таком же состоянии, в тех же сланцах и шортах, которые сложно порой разглядеть из-за проникновения их глубоко иногда не в очень фигурные формы. Сказать, что от этого глаз радуется, как-то язык не поворачивается, хотя и сам я, что уж скрывать, в тех же шортах; в такую спеку, даже в летних хлопковых штанах было бы душно и некомфортно, но шлепанцы всё же решил не одевать, дабы не собирать городскую вокзальную пыль, одел кросовки. Время сейчас такое, каждый пытается надеть на себя поменьше, полегче и покороче.
– Ваш билет, – спросила проводница как только я подошёл к своему вагону.
– Пожалуйста, – показал я билет и поднялся внутрь. Вагон был битком набит провожающими , которые толпились в проходе.
– Можно пройти… Извините… – продвигался я вглубь. Остановился возле своего купе.
– Проходи, не стесняйся, – сказал какой-то мужчина примерно моих лет, увидев, что я остановился у двери. Я вошёл в купе, где уже довольно комфортно расположились четыре человека вместо трёх.
– Вы провожающие?! – поинтересовался я. – Место 26-ое моё! – все молча и недовольно посмотрели на меня. Это были уже немолодые люди, не считая того же мужчины моего возраста, с лысеющей головой, на вид весёлого, высокого и худощавого, который поднялся и взяв меня за локоть вывел из купе в коридор:
– Послушай старик, это мои родственники… дядя, выйдет на следующей станции, подожди маленько, хорошо? – обратился он ко мне с просьбой. Следующая станция примерно через 20 минут, подумал я.
– Хорошо, я постою в коридоре.
– Зачем в коридоре?! Проходи, садись, мы подвинемся. – предложил он. Поезд ещё не тронулся, духота и жара изнуряли; пот, под футболкой бежал по телу водопадом; в купе стоял затхлый запах копчёной колбасы и еще разных “деликатесов” разложенных на столе: сушеная рыба, сало, лук, чеснок, вареные яйца
– Вот мы едем так, в этой адской жаре уже больше часа, – глядя на меня из купе, выкрикнул сосед. – Кондёр не работает, вагон сильно старый. – добавил он смеясь. В это время, я обратил внимание на группу молодых, весёлых ребят, подбежавших и ставших прямо напротив окна в которое я практически влип, пропуская крупного мужчину, который шёл как медведь, переваливаясь с ноги на ногу, обтирая на ходу носовым платком вспотевшую, лысую голову; футболка на нём была явно не по его размеру, полностью не прикрывая большой, надувшийся как перекачанный мяч живот, который казалось вот-вот лопнет только ткни в него иголкой.
– Поезд отправляется! – громко прокричала проводница, крупная женщина в очках. – Все провожающие на выход! – проход стал постепенно опустевать. К окну, возле которого я стоял подбежала весёлая, светящаяся от радости, молодая девушка лет двадцати, и помахала рукой ребятам(три парня и две девушки).
– Пока, пока… скоро увидимся. – кричала в закрытое и заколоченное ржавыми гвоздями окно, рядом стоящая, улыбающаяся девушка, всё также трепетно махая им рукой. Они тоже в ответ что-то ей кричали, смеясь и шутя. Поезд тронулся, и вдруг, высокий, симпатичный парень из их компании, с большими, ярко голубыми глазами, подошёл близко к окну и громко запел, не хуже, как мне показалось Муслима Магомаева. Поезд медленно ехал, а парень шёл следом по перрону и пел:
“Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена.
И между нами словно вдруг выросла стена.
Ночь пройдёт, наступит утро ясное.
Знаю счастье нас с тобой ждёт.
Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная,
солнце взойдёт, солнце взойдёт…” Это был удивительный баритон, невероятный тембр голоса, от которого у меня даже мурашки побежали по коже, не смотря на закрытое окно. Я никогда не был экспертом в пении, а точнее в оценке голосов, но так, как пел этот молодой парень, так самоотверженно, с такой живой энергией и любовью в голосе, от которого всё просто замирало внутри, и невозможно было не обратить на это внимания.
– Он вас любит! – вырвалось у меня, и я посмотрел сверху на рядом стоящую, низенькую, миловидную, русую девушку, которая продолжала махать друзьям вслед.
– Наверное. – улыбаясь, безэмоционально ответила она. По интонации её голоса, сразу было понятно, что она к нему совершенно равнодушна. Я посмотрел ещё раз на симпатичного, на вид очень доброго, высокого, молодого парня, стоящего и грустно смотрящего в окно уходящего поезда. По его одежде было видно, что он из бедной, но по-видимому интеллигентной семьи, которая отдаст последние деньги на образование. Серые, выцветшие штаны, зауженные снизу были коротковаты, но не по моде, под ними виднелись черные, высокие, собравшиеся в гармошку носки, туфли, которые были на нём, наверное носил ещё его отец, белая рубашка с подкатанными рукавами, не первой свежести, была аккуратно заправлена в штаны. Мне стало его по человечески жалко; а в глазах рядом стоящей девушки, явно читалось: “будь ты немного побогаче, у нас всё бы могло получиться, а так, извини”…