Сожгите всех!
Шрифт:
Пошарив по карманам, Андрей вывалил перед женщиной кучу мятых купюр. Одну он выделил и положил на стойку, а остальные пододвинул к плачущей Мэдлин.
– Здесь больше двухсот крон, – сказал он. – На первое время вам хватит.
– Что вы, – прошептала женщина, – тут нет таких цен!
– Это мое дело, – перебил ее Андрей. – Идемте.
Через полчаса справа от него, вжавшись в бархатную кожу дверцы, испуганно улыбалось светловолосое длинноногое чудо по имени Ханна. Ей было пятнадцать; как и все девушки на Оксдэме, она созрела раньше своих лет и выглядела
Глава 4
Ну, и... оп! Рука в тонкой полимерной перчатке хлопнула младенца по розовой попке, и бутуз возмущенно заорал, оглашая своим ревом операционную.
– Сформируйте парню пупок, – распорядился Огоновский, передавая новорожденного Бренде. – Ну, что, – наклонился он к роженице, – и чего было бояться? Больно было?
– Нет, – счастливо прошептала молодая рыжеволосая девушка. – Нет... спасибо, доктор.
– Ну! А ты все плакала. Смотри, орел какой! Вырастет, генералом станет!
– Три семьсот, без патологий, – доложила сестра. – Отличный ребенок.
– И роженица ничего, – сказал Андрей в сторону. – Бакобработка, Бренда...
Не снимая перчаток, он продрался сквозь самогерметизирующуюся пленку на входе и весело подмигнул двум мужчинам, нервно мнущимся в амбулаторном покое:
– Сын... кому сын, кому внук. Здоровый такой кабан, три семьсот.
Рослый парень в тщательно наглаженном камзоле бросился ему на шею, а его отец, крепкий, почти без седины шахтер с претензией на респектабельность, стиснул его правую ладонь.
– Тише вы! – засмеялся Огоновский. – Руку сломаете, чем я резать буду? Все у вас в порядке, девушку можете забрать завтра под вечер. Тогда же и на малого поглядите. Все-о! Я сказал. Завтра. А сейчас – марш-марш! Доктор устал и хочет спать.
Андрей проводил счастливых отца и деда до их машины, вернулся наверх, в операционную и принялся раздеваться, стоя в негерметичном предбаннике.
– Лалли, расположите нашу красавицу в палате, младенца на ночь – в камеру, пусть проветрится как следует, а я пойду к себе. На сегодня все... спокойной ночи. Ханна! – крикнул он, входя в противоположное крыло дома, отведенное под его кабинет и спальни. – Ханна, подогрей мне чуточку супа и разогрей ту курицу, что вчера приволок Эмден!
В кабинете под ноги радостно бросился Том. За неделю, проведенную в доме Андрея, щенок поразительно разъелся и сейчас уже мало напоминал ту заморенную худобу, которую ой купил у мальчишки Юргена. Андрей меланхолично потрепал пса по спине, накинул на себя халат и устало свалился в кресло. Сегодняшний день начался с гнойной раны на ноге старого шахтера, а закончился родами. Вздыхая, Огоновский врубил личный терминал и принялся набрасывать заявку на лекарства и расходные материалы.
За его спиной чуть слышно зашуршала Ханна с подносом. Она уже усвоила, что после поздних операций или вызовов общий ужин отменяется, а ее повелитель ест у себя
– Останься. Я сейчас.
«Это мои первые послевоенные роды, – подумал он, отправляя документы через эфирную сеть, – наверное, скоро их будет много. Хорошо бы...»
Ханна сидела в кресле возле шкафа, тихая, как мышка, и смотрела куда-то за окно, где ветер гнул в саду деревья. Андрей наклонился над переносным столиком, зачерпнул суп и вдруг поймал себя на мысли, что сейчас, в своем теплом белом халатике, немного растрепанная, она кажется ему необыкновенно привлекательной.
«Первые роды, – сказал он себе. – Где лежит мой сын?»
Отодвинув пустую тарелку, Огоновский резко поднялся, раскрыл бар и достал два глубоких бокала и бутылку коньяку.
– Подсаживайся, – скомандовал он, разливая коньяк. Себе он налил почти полный, Ханне – на палец меньше.
Девушка неловко придвинула свое кресло поближе к Андрею и подняла на него глаза – удивленные и в то же время чуточку кокетливые. Она еще ни разу не была в его постели, он просто не думал об этом, слишком занятый в последние дни. Сейчас она, кажется, догадывалась о его мыслях.
Андрей разорвал копченую курицу, вытер салфеткой пальцы и поднял бокал:
– За тебя, девочка. Не бойся, коньяк не противный.
Все еще неловко она взяла стеклянную чашу – Андрей залюбовался ее тонкими и в то же время сильными пальцами с гладкими розоватыми ногтями – и, не нюхая, опрокинула ее в рот.
– Молодец. Теперь курочки. Положено сыром, но сыр придет чуть позже. Вот так. Противно, да?
– Нет, – ответила девушка, удивляясь своим ощущениям. – Кажется, дымом пахнет.
– Нет. Не дымом.
Он развернулся вместе с креслом, достал из стола сигару, бросил пачку сигарет для Ханны и подождал, пока она поднесет ему огонь.
– Мать запрещала мне курить.
– Я для тебя не мать.
Местный табак рос плохо, но уж если вырастал, то отличным, ароматным, наподобие виргинских сортов с Орегона. Шахтеры и фермеры редко покупали фабричные сигареты, предпочитая самодельные сигары и трубки. Курили на Оксдэме практически все, начиная с самого раннего возраста.
Андрей смотрел, как тлеет огонек ее сигареты, чуть подрагивавшей в длинных пальцах, и чувствовал, как растет в нем жела-ние ощутить эти пальцы на своей щеке. Вдохнуть ее запах, такой свежий, юный, зовущий в дали, из которых нет возврата, – по крайней мере, до тех пор, пока эта ночь еще в своих правах. Она смотрела на него с ожиданием, в котором, однако, не было и намека на покорность рабыни, нет, она ждала его, ждала, когда он, усталый после нелегкого дня, потребует от нее того, для чего, собственно, и создана женщина – тепла. Бросая на девушку короткие незаметные взгляды, Огоновский неожиданно со всей ясностью осознал, что она, эта девчонка, купленная им за две сотни крон, с самого начала готова предъявить на него некоторые права – она, женщина до мозга костей, с успехом компенсирующая инстинктом недостаток опыта.