Чтение онлайн

Эти пятеро называли себя СОС — страховым обществом сознания — и, признавая себя подлинными воителями против заразы безумия этого мира, надеялись когда-нибудь обрести тьму сторонников и овладеть усилиями вечности в направлении такого устройства порядка, в котором все оставшиеся и уберегшиеся от болезни века могут жить счастливо и долго.

— Если б кто-нибудь сказал, куда же все-таки мы едем? — спросил один из действительных членов общества, пегобородый Амвросий, чей стаж безумия, безумный стаж, вызвал бы почтение у всякого, кто рискнул бы сойтись с ним в беседе на территории любого предмета недоумения или разногласия. Амвросий

с суровой благосклонностью и волевой добротой обвел взглядом лица присутствующих и остался удовлетворен общим отсветом неосознанной тревоги и энергии сомнения, родимыми свойствами россиянина.

— По счастью, недостатка в прогнозах у нас сегодня нет, — ответил сочлен совета, также насыщенный чрезмерными годами Николай, жестколицый резкоморщинистый мужчина, не отягощенный мускулами и мышцами, но достаточно крепкий по натуре, чтобы перемалывать чужое мнение и мысль для витаминной подкормки собственного умственного механизма. — В любом иллюстрированном еженедельнике мы можем обнаружить аргументированные указания, куда следует двигаться стране, миру и человеку. И с какой скоростью. По моему разумению, мы движемся ко дню освобождения, и без наших усилий миру не прервать пелену логической глупости, чтобы пришло прозрение презрения к мелочному и суетному... А что скажут женщины, провидицы и прозрительницы? — Николай посмотрел на Сюзанну, а та, в свою очередь, перевела его вопрошающий взгляд на Лидию, и улыбнулась.

— Вы, Николай Порфирьевич, все допытываетесь о сущем, обрученном с вещим, но мы-то все знаем, что сущее — за пределами, куда человеческой слабой мысли не достигнуть. Я права, Филолект Софронович?

Филолект молчал, он ощущал в себе жалость к людям, но никак не мог предъявить ее, явленную, так глубоко вросла она ему в сердце.

— Сузя, — переменила тему Лидия, — ты расскажи про своего квартиранта в мансарде.

Сюзанна взглянула на улыбающуюся сопричастницу, пожала плечами. Амвросий вопрошающе приподнял брови.

— Он достаточно сумасшедший?

— Кажется, вполне. Но или скрывает, или сам не догадывается. Со временем, когда созреет, мы можем принять его в нашу команду.

— У него есть какая-нибудь концепция — квалификация сумасшествия? — снова спросил Амвросий.

Сюзанна состроила уморительную гримасу недоверия и любопытства.

— Ну, хотя бы какие-нибудь яркие жесты от прошлого? — выспрашивал Амвросий.

— Руки, — вспомнила Сюзанна, — да, конечно, руки. Они выдают. Когда-то в молодости он зарабатывал на жизнь ремонтом громоотводов. Потом, когда грозы перестали происходить, он пробавлялся рассказами анекдотов на переходах станций метро... Руки выдают скрытые его душевные движения. Вот, — изобразила она, — как будто он считает пространство неправдоподобным.

— Да? — обрадовался Амвросий. — Это интересно, даже если и не полностью подтверждается наблюдением. По принципу непрерывности Понселе: что справедливо для мнимых величин, то оправданно и для действительных. Это приближает его к нам.... Какой-нибудь истиной он владеет?

— Не знаю, затрудняюсь ответить, я наблюдала его столь краткое время, что не успела уловить в нем ни вечной, ни подозрительной истины. Я надеюсь, он и сам догадывается, что соблазнительна только та истина, которая дает нам возможность усомниться в ней.

— Присмотрись к нему, Сюзанна, и без торопливости и спешки посвящай его в курс дела, — размышлял вслух Николай Порфирьевич, —

крепкие головы нужны нам, сумасшедшим.

Лидия рассмеялась:

— Сейчас многие нормальные сумасшедшие разбредаются по ненормальным, если не в политику, так в астрологию, экстрасенсику или в иную трансцендентность. Во всем этом своя привлекательность, но я сомневаюсь, наберем ли мы достаточную массу сумасшедших...

— Естественно, наберем, нужно только время, если, конечно, исходить из концепции транзита, как принципа жизни. Со временем, когда масса сумасшествия достигнет критической точки, произойдет вспышка чистого разума и распахнутся плоскости иных миров даже здесь, на земле...

Филолект Софронович, сидевший напротив и, склонив голову, крепкую и лысую, что-то рисующий в блокноте, какие-то цифры и символические изображения, обратил лицо свое к Лидии и усмешливо и твердо сказал:

— Настоящий сумасшедший никогда не сомневается, он прям в движениях и твердо шагает по оголтелой реальности, не обращая внимания ни на ученых, ни на невежд, поскольку те и другие с разных сторон прислоняются к стене, никуда не ведущей...

— Друзья, — сказал Николай Порфирьевич, — не станем отвлекаться от цели: чем больше достаточная масса сумасшествия, тем меньше остаточная. Со временем единомышленники сами станут стекаться к нам, яко грешники ко спасению. Давайте ненадолго забудем о неофитах, послушаем Амвросия, он поведает об истинной концепции транзита из одного философского состояния в другое, из полуправды в истину.

Все оставались внимательными, когда Амвросий начал говорить.

Иван помедлил взглядом на астрономических таблицах и удивленно оборотился — девочка лет тринадцати, тоненькая, бледная, с короткой стрижкой и большими глазами — диккенсовский персонаж, улизнувший из пыльной библиотеки — стояла у двери и спокойно разглядывала Ивана.

— Как ты сюда пришел? — спросила она, сбросила туфли у порога, подошла к столу, слабо шлепая ступнями, села на бархатную танкетку. — Ты здесь станешь квартировать?

— Да, наверное, — рассеянно отвечал Иван, продолжая пребывать в упорной мысли: ум кормится философией, сердце — любовью, душа — верой, и потому русский человек всегда полуголоден, а если сыт, так не русский, и этот социальный код — жадность к сомнению — единственное, что позволяло надеяться на успешную трансляцию в будущее своей индивидуальности, потому что человек — актуальная бесконечность и прописан постоянно в вечности.

— Меня зовут Алина, это мое личное имя, и я — приемная дочь тети Сюзи со всеми вытекающими отсюда ответственностями, — старательно, как на допросе, выговорила девочка, опуская ресницы — скрыть хитрый блеск глаз.

— Замечательно, — вяло согласился Иван, выплывая из глубокой воды мысли и не находя в себе интереса к ребенку и опечаливаясь от ненастоящей утраты. — И зачем ты? — неопределенно спросил он.

Ребенок рассмеялся от жалости. Взрослые люди, насыщенные годами и глупостями, представлялись девочке заблудившимися растениям, забывшими место цветения и потому не могущими дать плодов.

— А ты не из этого сада, — сказала она, — и помнишь только голоса исчезнувших птиц.

Иван испуганно потеплел от мудрости ребенка, очень осторожно, он привык, что в жизни восторг непременно уравновешивается разочарованием и потому ничего не происходит, кроме того, чему не миновать.