Созерцатель
Шрифт:
— Кроме того, — добавил я, — когда-то у вас останавливался один мой друг, и у него сохранились самые приятные воспоминания. Надеюсь, я смогу их подтвердить?
— О, да, — с гордостью ответил хозяин. — Нашей гостинице — двести лет, ее основал еще мой прадед, и за эти годы она пережила не одно поколение постояльцев и обрела если не мировую, то устойчивую германскую известность. А это почти одно и то же. В большой немецкой энциклопедии моей гостинице уделено две строчки.
— Вот видите, — улыбнулся я. — Кроме того, герр Дитрих, мой друг говорил мне, что у вас превосходная коллекция спичечных этикеток.
—
— Прекрасно. У меня для вас кое-что есть. Вы не откажетесь вечером подняться ко мне?
— Непременно, — ответил Шварц, и лицо его осветилось добротной улыбкой.
Вечером он пришел, я подарил ему два десятка спичечных этикеток, мы проговорили до полуночи и расстались друзьями. Через несколько дней Дитрих Шварц доверял мне больше, чем себе. Поэтому он очень огорчился, когда в субботу утром, выходя на прогулку, я сказал ему, что вечером уезжаю.
— Искренне жаль, — сказал Шварц, — я уже успел привыкнуть к вам. Неужели ваш отпуск уже кончается?
— Увы, repp Дитрих. Я не принадлежу себе, я принадлежу Ордену. У каждого человека есть свой большой Долг, которому надо следовать.
— Ну-ну, падре, — усомнился Шварц, — значит, мир населен должниками?
В ответ я поднял глаза к небу:
— Сама жизнь наш неискупимый долг. Ей мы обязаны всем и ей мы должны все.
Шварц только вздохнул.
— Герр Дитрих, не заглянете ли вы часов в пять ко мне в номер? У меня к вам просьба.
— Хорошо, падре, я приду.
Я отнес на вокзал чемодан, сдал его в камеру хранения, взял билет на девятичасовой скорый на Париж, единственный скорый, делавший остановку в городе, потом побродил по улицам, зашел к парикмахеру побриться, потом к Мадлен, державшей булочную, выпил кофе со сливками, затем пошел в кино — показывали старый русский фильм — не досмотрел до конца, забрел в городской парк, начавший дичать и обрастать кустарником, долго лежал на траве и смотрел в глубокое бездонное небо.
Где границы добра и зла? Кто или что движет человеческими поступками? Если любовь — суть жизни, душа эволюции, то отчего в мире столько ненависти и жестокости? Неужели только материальными интересами определяется и оценивается всякое наше деяние? Если цель бытия — добро, то почему идти к нему не иначе, как по колено во зле?
Подобные простые вопросы всегда озадачивали меня. Любой гимназист, прочитавший два-три популярных руководства по философии, не задумываясь, ответил бы на эти вопросы, даже не затруднившись основательными доказательствами.
Но не я, утвердивший себя в сложности, может быть, мнимой. Так, математик, легко дышащий среди дифференциалов, биномов и прочего, иногда способен оторопеть перед таблицей умножения.
И, затерянный во времени, чувствуя себя чужим в чужом прошлом, вспомнил я старый, всеми забытый роман начала двадцатого века, и тоску чуждости его героя.
Разбился корабль о земные громады,
Все спутники в вечность ушли.
Мне нет возвращенья из это ада,
С жестокой планеты Земли...
А Марса родного багряная сфера
Сияет в бездонной дали.
Гнетет тяготенье Земли...
Да, люди... Их формы так странно похожи
На расу планеты родной.
Но сердце, но все существо их не то же
И нет в них созвучья со мной.
Невнятно им высшей гармонии слово.
Зародыши смутных идей
Роятся в душе их. Наследье былого
Царит полновластно над ней[89]...
В четыре часа я вернулся в гостиницу, позвонил из номера хозяину.
— Герр Дитрих, через полчаса я должен уйти. Не смогли бы вы подняться ко мне?
Он вошел торжественный, с подносом в руках.
— Отцу-иезуиту разрешается выпить с бедным баварцем?
— Разрешается, — улыбнулся я. — На этот случай у нас есть правило reservatio mentalis. Сохранение духовности. Или духовное отмежевание. Когда того требуют высшие интересы и высшие цели, я могу делать что угодно и не нести никакой ответственности.
— Вот и прекрасно, — сказал Шварц. — Я под присягой готов подтвердить, что ни на что дурное вы не способны.
— Спасибо, герр Дитрих. Если понадобится, я попрошу вас присягнуть. Nihil a me abest longius crudelitate. Хотя, по правде сказать, преданность Ордену еще не избавляет меня от ошибок.
Шварц наполнил рюмки.
— Прозит. — Он выпил вместе со мной, языком провел по губам. Ваше здоровье, падре.
Помолчал, потом спросил:
— Сколько вам лет, падре?
Я мгновенно прикинул, сколько мне могло бы быть лет, и немного прибавил для убедительности.
— Вы могли бы быть моим сыном, падре. По возрасту.
Я рассмеялся.
Герр Дитрих, я мог бы быть своим сыном, если бы захотел. Но я такое же слабое человеческое существо, как и любое другое. Просто человек, рожденный в грехе и обреченный на искупление.
— У вас была какая-то просьба ко мне?
— Да, вот она. — Я достал из портфеля четыре конверта. — Вот в этих конвертах два письма, а этом деньги. Это деньги для вас. Письма следует отправить в определенный срок по указанным адресам. В этом конверте — другие деньги, их нужно отправить через восемь лет, считая от сегодня, на имя Аннет Гроссер. Адрес указан.
Шварц вопросительно поднял широкие брови.
— Я объясню, герр Дитрих. Сколько лет будет стоять ваша гостиница?
— До второго пришествия, не меньше, — убежденно ответил он.
— Кто унаследует ее?
— Мой сын. Сейчас он служит в бундесвере, но потом вернется ко мне и женится здесь. Я уже и невесту ему нашел.
— Я знаю, это дочка Мадлен.
— Яволь. Из нее получится настоящая жена и мать. И мы объединим булочную и гостиницу. И откроем кафетерий и бар.
— Отлично. Это как раз то, что я ожидал. Вы самый основательный из немцев, которых я встречал. Основательный и надежный. Как Библия.