Совсем не прогрессор
Шрифт:
— Слушайте, а вещи мои привезли? — перебивая Славу на очередной фразе про прошлые его гулянья по покладистым девкам, спросил вслух.
— Вроде не было ничего, — неуверенно ответил Женька, — в каптерке надо спросить. Там баба Вера заведует.
— Не кусок?[2]
— Нет. Тут и офицеры лечатся. Еще не хватало, чтобы вещи пропадали.
— Сидит афганец в засаде с винтовкой, — обрадованно сообщил Слава. — Смотрит в прицел, появляется наш с одной лычкой. Афганец достает справочник и читает: «С одной полоской — ефрейтор. Премия 25 афгани».
Пока прицелился, ефрейтор скрылся.
Афганец достает справочник, читает: «С двумя полосками — младший сержант. Премия 30 афгани».
Пока прицелился, младший сержант скрылся. Появляется с двумя звездами. Афганец не заглядывая в книгу прицелился и убил. Достает справочник, читает: «Две маленькие, звезды — прапорщик, враг Советской армии. Штраф 50 афгани».
Саша вежливо улыбнулся. Этот дурацкий анекдот он услышал еще в учебке. Да, наверное, и нет в армии кого-то, не присутствовавшего при очередном пересказе. Разве глухие от рождения. Народный армейско-солдатский неумирающий фольклор.
Опа! Учебка в Паневежисе. А где этот самый Паневежис, и чему там учили? По названию Прибалтика. Жуть. Выскакивает неизвестно откуда. С другой стороны, если появляется, где-то в архивной памяти хранится. Уже неплохо.
— Пойду полежу, — не дослушав очередной саги про поход на танцульки и кучу покладистых девок с вот такими буферами, сказал вслух.
— Еще одну оставь, — четко отделяя себя от молодого, попросил Слава и, не дожидаясь разрешения, полез в пачку.
Он еще и наглый, понял Саша. Прекрасно ведь понял, нет у меня ничего, и норовит лишнее взять. С фильтром, блин, желает. Одна — по-товарищески, две — перебор. Совесть желательно иметь. Ладно. Всему свое время. Надо осмотреться.
— На! На! На! — Каждый выкрик сопровождался ударом головы о бронетранспортер.
Избиваемый уже не сопротивлялся и даже не кричал.
— Спорим, не пробьет? — весело сказал голос за спиной.
— Да там уже нечем, — возразил другой, — мозги через уши полезли. Голова хоть и дубовая, супротив брони не потянула.
Он бросил тело, упавшее так, как не падает живой — просто куча, а не парень лет пятнадцати еще несколько минут назад, — и всем телом развернулся к весельчакам.
На обочине дороги, скособочившись, стоял маленький пикапчик с кузовом, разукрашенный надписями на арабском языке и картинками. Передние колеса в кювете, серьезная вмятина в боку. Возле него на коленях, с руками за головой, стояли трое афганцев. Взрослый мужик с седой бородой, женщина в непременном мешке, закрывающем сверху донизу, только глаза блестят из-под сетки, и еще один мальчишка. Тот явственно дрожал, и по грязным щекам текли слезы.
Из люка бронетранспортера высовывалась незнакомая голова в шлемофоне. Вокруг стояло еще четверо в полевой форме. Ему не требовалось вспоминать имена. Он прекрасно знал их и так. Рыжий — Самойленко, Казак — Миронов, Цыган — Коновалов, Пшебыславский… У последнего прозвища не имелось. Не заработал еще.
— Зачем? — гортанно, но вполне разборчиво крикнул старик. — Он же совсем мальчишка!
Ухо молча шагнул вперед, одним движением сорвал с плеча Пшебыславского свой автомат, передернул затвор и прошил говорливого очередью. Мальчишка с диким
— Ухо, ты что, совсем сбрендил? — орал разъяренный Рыжий. — Я же с ним рядом стоял! А если бы зацепил?
Ухо — это он, Низин. Он заведовал связью в роте, и кличка приклеилась недаром. Да и остальные имели под собой почву. В бою некогда произносить «разрешите обратиться, товарищ…». Проще орать «Ухо, давай связь!». Бывали и другие причины. Цыган, например, свел лошадь в кишлаке. Без причины. Покататься захотелось. Проделал все настолько чисто, что пропажу хозяева обнаружили только утром. Местный ротный юмор, посторонним непонятный.
Пшебыславский стоял с отвисшей челюстью. С таким он еще не сталкивался и не понимал, как реагировать. Недавно прибыл.
Рядом остановился еще один бронетранспортер. С брони посыпались озирающиеся солдаты.
— В чем дело? — грозно спросил, продолжая сидеть сверху, капитан Соколовский.
Рыжий что-то невнятно пробурчал.
— Смирна! — увесисто уронил капитан. — Доложить, как положено. Сержант Самойленко!
— Ну это… Ехали… Навстречу машина. Зацепили. Ухо говорит, остановись, посмотрим. Поперся проверить. А пацан ему в лицо плюнул… Сука… Ну вот… Он их и замочил.
— Молодцы, герои! По возвращении всем непременно выпишу награду. «За боевые заслуги». Или нет. Сразу орден Красного Знамени. Мы где находимся?!! — заорал. — В рейде на вражеской территории или в замиренном районе?! Да я вас, гнид, в яму посажу! Будете сидеть в зиндане, пока не посинеете, и под себя ходить!
— А мы при чем? — угрюмо спросил Миронов. — С Уха спрашивайте.
— А вы при всем. Отвечаете друг за друга. Круговая порука называется. Приходилось слышать? Ладно, — помолчав, сказал капитан. — Слушай команду. Низин!
— Я!
— Сам нагадил — сам и убирай. Взял — и всех этих трупаков в машину. Ручками. Самостоятельно. Лично. Сложил в барбухайку. Потом мину поставишь и подорвешь. Типа случайность. Ясно?
— Так точно!
— Выполнять, сука!
— А с бабой что? — жадно спросил Цыган. — Ее ведь нельзя отпускать.
— Тоже верно, — спрыгивая на землю, согласился Соколовский. — Ну-ка, открой, Гюльчатай, личико.
Цыган схватил женщину за голову, с силой нажал, поднимая, и одним движением ножа разрезал балахон. Та застонала от боли, когда он, ухватив ее за волосы, повернул лицом к капитану.
— О! — недовольно воскликнул Соколовский. — Старая уже. Негодная. Придется кончать: пользоваться противно. Гуманная все-таки нация афганцы — рожи своим бабам закрывают, чтобы не пугать гостей. — Потом уж к остальным: — Отпусти.
Капитан вынул пистолет и выстрелил женщине в голову.
— Остальные проштрафившиеся — в боевое охранение, пока этот долбень Низин трудится. Не кидать же идиотов реально в зиндан или под трибунал. Вы у меня и так попляшете. Из наряда в наряд. Что стоим?! Делом занялись!