Совиные врата
Шрифт:
Каморка примыкала прямо к шахтному залу, и, пока я печатал на машинке заключительный отчёт для Линдеманна, за стеной слышалось, как мужчины ворчат, ходят по дощатому полу и убирают оставшийся инструмент.
На первое время наша работа была завершена: предельная глубина достигнута, но сколько-нибудь полезного результата мы так и не получили. Тем не менее Линдеманну и ректору факультета я обязан был что-то сообщить, хотя мог опираться лишь на догадки, давать туманные обещания и сулить скорые успехи.
Поэтому я выражал надежду, что в ближайшем будущем мы натолкнёмся на новые, поистине революционные
Когда я запечатал конверт, мужчины начали расходиться ко сну. Мало-помалу станция погрузилась в холодное молчание. В узкое верхнее оконце уже светила луна.
Я зажёг керосиновую лампу на столе и уставился на книги, которые доктор Трэвис привёз мне из Осло, Стокгольма и Копенгагена. Весь день у меня в голове крутились обронённые Хансеном слова: где-то и когда-то ствол должен кончиться — если только это не врата, ведущие прямо в вечное Ничто.
Вечный ствол! Возможно, мы находились лишь на вершине айсберга — образно говоря — и только царапали его поверхность. Несомненным оставалось одно: число пи было тесно связано со стволом.
Чтобы не выставить себя на посмешище, я умолчал перед Линдеманном об одной подробности: она касалась высоты над уровнем моря, на которой мы находились и где начинался ствол. Если из четырёхсот семидесяти одного метра вычесть число пи, получалось почти четыреста шестьдесят восемь метров.
Лучшее приближение к пи давала дробь 355/113, вычислявшая это число с точностью до семи знаков. Сумма 355 и 113 снова давала наши четыреста шестьдесят восемь метров высоты.
Линдеманн, конечно, был прав насчёт длины метра: эта мера была установлена в Париже всего немногим более ста лет назад. Но он не упомянул, на чём основывалось такое установление. Возможно, и сам того не знал. Я же теперь знал.
Метр соответствовал одной десятимиллионной части расстояния от полюса до экватора и потому, подобно числу пи, тоже являлся отношением. Следовательно, было безразлично, когда именно его определили. Такие факты обладают вечной силой и могут быть древнее на тысячи лет.
Возможно, всё это было простой случайностью; но если в этом всё-таки заключался смысл, то, быть может, именно такой: ствол был столь же бесконечен, как и это число.
Тут в дверь постучали, и Марит с любопытством просунула голову внутрь. Я совсем забыл рассказать ей о том, что мы пережили в гондоле. Она спросила, найдётся ли у меня немного времени поговорить, и я впустил её.
Марит села на мою койку, спросила, как всё прошло, и я рассказал ей о нашем спуске и о теории Хансена насчёт Вечного Ничто.
— …так что мы ровно настолько же умны, как и прежде, — закончил я.
Она посмотрела на мою книжную полку. Между томами стоял один из её кораблей в бутылке — трёхмачтовый «Горх Фок» под исландским флагом, заключённый в бутылку ёмкостью семь десятых литра; Марит построила его с невероятной точностью и ангельским терпением.
— В одной из твоих умных книжек об этом ничего не сказано?
Я покачал головой.
— Мифология Исландии знает множество богов. Мать нам, детям,
— Милая история.
— Да, ужасная, правда? Сама царица смерти похожа на труп. И когда в старину считали, что мертвецы возвращаются и бродят среди живых, часто говорили: врата Хель открыты.
От этой мысли меня передёрнуло.
— Я думал, у древних викингов была только Вальхалла.
— Нет. Есть ещё Хель.
— Хель… как… ад?
Марит кивнула. Она машинально взяла в руку подвеску на цепочке — серебряный исландский волчий крест — и стала пропускать её сквозь пальцы.
— Кто-то когда-то утверждал, что зло бесконечно, — задумчиво сказала она и подняла глаза. — В твоей католической церкви ведь тоже есть ад?
Я кивнул. Мне вспомнился отрывок из Нового Завета, но я уже никак не мог сказать, из какого именно Евангелия он был взят:
Если рука твоя соблазняет тебя, отсеки её; лучше тебе увечным войти в жизнь вечную, нежели с двумя руками сойти в геенну, в огонь неугасимый.
— Да, — ответил я. — И чистилище, Пургаторий. Что-то вроде промежуточного места.
— Может быть, этот ствол и вправду врата, — задумчиво произнесла Марит, — ведущие прямиком в чистилище.
Хотя я в это не верил, меня снова пробрал холод.
— Что же мы там обнаружили?
— Однажды мы это узнаем. — Она поднялась. — Спокойной ночи.
Я смутился.
— Ты поэтому пришла? Или хотела поговорить о чём-то другом? — быстро спросил я.
— Нет… — Марит покачала головой и помедлила. — Кстати, твоя невеста очень красивая.
И, прежде чем я успел что-либо ответить, она вышла из моей каморки.
Возможно, она носила эту мысль в себе неделями, прежде чем набралась смелости произнести её вслух. Я постарался вытеснить из головы последнее замечание, но другие части нашего разговора уже не отпускали меня. Как и совы.
Какое отношение они имели к стволу? Поскольку я не верил ни в сверхъестественное, ни в религиозные мифы о сотворении мира, кто-то должен был этот ствол построить. Но если отверстие, эти врата — как назвала их Марит, — действительно вели в чистилище или ещё куда-нибудь, совы знали об этом больше нас.
Но почему именно совы? Почему не ночные мотыльки, черви или летучие мыши? За последние недели я, должно быть, задавал себе этот вопрос уже сотни раз.
На моём шкафу в ряд стояли книги по технике, паровым машинам, зубчатым железным дорогам; там же лежали альбомы о фауне и флоре Скандинавии и тома классиков романтизма. Среди них был и потрёпанный фолиант из личного собрания доктора Трэвиса, который он мне подарил: «Мифологика» баронессы Роберты де Сикка — с собственноручной подписью от 7 октября 1850 года и личным посвящением некоему доктору Фредерику Трэвису, вероятно деду корабельного врача.