Соседи
Шрифт:
— Я так поняла, знакомы вы давно? — Анька взяла убаюкивающий тон, задаваясь очевидной целью успокоить бушующую бурю. Роль психотерапевта ей никогда не удавалась, но она с завидным упорством снова и снова пробовала себя в этой ипостаси. Что ж, сегодня, пожалуй, пусть, если ей так это нравится.
— С детства, — нехотя отозвался он. — Соседствуем.
Мысленный взор видел прямо перед собой мокрую спину в песке, лопатки и позвонки. Видел перед собой измазанную в строительной пыли девочку восьми лет от роду, появившуюся на крики из-под застрявшей между стеной и полом железной балки весом в центнер. Шестилетнюю девочку,
Всё не проконтролируешь. Везде не подстрахуешь. За всем не уследишь. Не побудешь рядом на всякий случай, от всего не убережёшь.
От понимания не легче.
Кровь пульсировала в висках. Глаза отцепились от облачков и прицепились к противоположному берегу, к чайкам над водой. Легкие требовали убийственной дозы канцерогенов. Немедленно!
— Ты не рассказывал. Храбрая… — чуть помолчав, подала голос Анька.
— Да, удивительная… — задумчиво протянул Егор, доставая из рюкзака сигареты. Никотин подарит временное, ложное ощущение успокоения, но если он и дальше продолжит двигаться теми же темпами, пачка в день превратится в две.
— А лет ей сколько?
— Двадцать четыре вроде. У нас шесть лет разницы.
— То есть, наверняка ты не знаешь? — Аня искренне удивилась. Палец, вырисовывающий узоры на песке, замер на полпути.
«Хочешь поговорить об этом? Зачем?»
В следующую секунду Егор осознал, что и сам был бы не прочь немного «об этом» поговорить. А то его, глядишь, разорвет к чертям на тысячи Егорок.
— Мы тринадцать лет не общались. На даты память у меня плохая.
— А теперь общаетесь? — голос звучал вкрадчиво, и сопротивляться ему не наскреблось сил. Он и так только и делает всю жизнь, что кому-то или чему-то сопротивляется.
— Похоже на то, — ответил Егор отрешенно. — Наверстываем. Что-то типа того. Не знаю.
Она снова помолчала. Недолго.
— Ты словно бы меняешься…
Мягкий, уютный, окутывающий, обволакивающий голос… Черт поймет, как Аня это сделала, но орать трехэтажным матом и впрямь больше не хотелось. Хотя стоп, что она там ему и с какой целью втирает? Меняется?
«Чушь собачья»
— Всё как прежде, — проворчал он, туша окурок в песке, отправляя его в пустую бутылку и закручивая крышку. Каждое бездумное, бестолковое действие немного отвлекало от ненужных болезненных мыслей.
Анька несогласно мотнула головой:
— Нет, не как прежде. Я же не слепая, два плюс два сложить в состоянии. Ты ожил, вон даже улыбаться чаще стал. Теперь понятно.
«Что там понятно тебе?..»
Кажется, тревожные мысли в его голове она задалась целью заместить новыми, но при этом не менее тревожными – и это факт. Они тоже вызывают животный страх, но страх совсем, совсем другого рода.
— Ерунда, — вяло отозвался Егор.
«Горбатого могила исправит»
— Я давно тебя знаю, так что понимаю, о чем говорю.
Вот что на это ответить? Эксперты одни кругом собрались, блин. Настырные, упёртые, лучше тебя самого знающие тебя эксперты!
— С тебя шелуха вся опадает, а ты даже не замечаешь. Егор…
Нечего ответить. Взгляд вновь заскользил
Но… Блядь!
— Не припомню, чтобы ты обо мне так волновался… — вкрадчиво произнесла Аня. Видимо, все до одной его мысли на лице отражались.
«Куда ты клонишь, женщина?»
— А ты таких фокусов и не выкидывала, — поморщившись, ответил Егор. Что правда, то правда. — Надо знать малую, и поймешь, что за ней нужен глаз да глаз.
— И всё равно. Последние годы казалось, тебя уже ничто не встряхнет, и вот… Не думай, я не от обиды, наоборот, рада, что ошиблась, — заторопилась вдруг Аня, пока он не успел «подумать». — Тем, кто дорог, так или иначе желаешь счастья и за благополучие их волнуешься. Пытаешься удержать их если не рядом, то где-то поблизости. Не терять…
Еще один удивительный человек в его жизни. Два удивительных человека. И Егор снова не знает, что ответить. Не понимает, к чему она ведёт, что подразумевает под словом «дорог», если речь не о семье – это как, можно поконкретнее? И тем более не понимает, чем такое отношение заслужил.
— Слушай, я поступаю с людьми, как мудак, — уронив голову, сообщил он полосатому покрывалу. — И с тобой так поступил. И дальше буду так поступать. Это, по ходу, не лечится. За что мне в ответ такие милости с твоей стороны? Я бы на твоем месте сказал: «Скатертью дорожка», и выдохнул с облегчением.
— Не знаю, — ответила она спокойно, будто они тут под шумок сет-лист на сольник составляли. — Просто чувствую, что есть этому веская причина, хоть ты и молчишь все эти годы, как партизан. Говорить ты можешь одно, а в глазах будет читаться совсем другое. Боль. Страх. А еще… Не понимаю, как можно не желать счастья тем, кого когда-то любил.
Егор вскинул голову и уставился на Аню. Она так просто произносила все эти слова, она принимала произошедшее, не желала ему как-нибудь под колесами поезда сдохнуть, говорила о прошлом так легко, как могут говорить лишь те, кто его отпустил. Она знала, о чём ведет речь, а он нет. Знала, как это, а он – нет. И, в конце-то концов…
«За что меня было любить?»
— Вот видишь! — читая в его взгляде не озвученный вопрос, воскликнула Анька. — Вот! В этом твоя проблема и есть, Егор! Ты не понимаешь, за что тебе такие милости, за что тебя можно любить! Ты уверен, что не за что! Более того, ты сам боишься оказаться на той стороне – оказаться тем, кто любит, хоть я и не понимаю, в чем дело. Вот! Потому и ведешь себя, как мудак, твоими словами. Просто поверь, что сердце не выбирает. Однажды ты сам в этом убедишься. И в этот момент ты не будешь спрашивать себя о причинах и не захочешь искать объяснений, почему и «за что». Объяснения будут тебе не нужны. Ты обнаружишь себя перед свершившимся – и всё. И делай с этим, что хочешь.