Чтение онлайн

Могла. И дальше сможет.

— Дела? Это я у тебя хотела спросить, — устало вздохнула родительница. Звучал её голос по-прежнему довольно тихо, и от этого мнимого спокойствия в жилах начала стыть кровь. — Мои дела зависят от твоих новостей. Пока не знаю. Наверное, никак.

Приземлившись на свой стул, Уля выдавила из себя вымученную улыбку:

— У меня всё очень хорошо. Даже прекрасно. Ты не рада?

Мама склонила голову к плечу и окинула Ульяну пристальным взглядом.

— Я и вижу. В облаках витаешь. Вылет утром, а у тебя даже чемодан не

собран.

— Днём… вылет, — пробормотала Уля.

Что там собирать? Полчаса на всё про все. Не до этого ей сейчас! А вылет и правда днём: в полпервого, если точнее.

— Потому что вместо того, чтобы собираться, чтобы за голову, наконец, взяться, ты шляешься непонятно с кем, — пропустив комментарий мимо ушей, в том же леденяще бесстрастном тоне продолжила мама. — Уже и дома не ночуешь. Зачем? Спасибо, хоть в известность ставишь, где и что. Но чувствую, скоро и этой привилегии я лишусь. Променяешь родную мать на… На…

Она не закончила: махнула рукой и отвернулась к окну. А Ульяна наконец поняла, что за нотки всё это время сквозили в мамином пугающе ровном, вот только-только дрогнувшем голосе. Разочарование. Буквально в последние секунды к ним примешался страх, а в самой Уле всколыхнулось чувство вины. Да, она огорчает собственную мать, заставляет тревожиться за их отношения. Но… Ведь так не может продолжаться вечно, она не может постоянно плясать под мамину дудку. Всё лето Ульяна потратила на борьбу за право идти своим путём, совершать ошибки и дышать свободно. Всё лето пыталась вырваться из капкана боязни разочаровать маму. Дать слабину сейчас – всё равно что обнулить все свои усилия.

— Не «непонятно с кем», а с Егором, — вскинула подбородок Уля. Она будет защищаться, защищать и продавливать. — Мам, послушай, тебе не о чем волноваться, мы…

— Ты так думаешь? — горько усмехнулась мама.

Уля вздохнула глубже, пытаясь взять себя в руки и побороть нарастающее раздражение. Однако же стойкое ощущение, что её мнение и желания мать не интересуют, не оставило от миролюбивого настроя камня на камне.

— Да. Можешь быть спокойна, — процедила Ульяна, еле сдерживаясь. — Пока он рядом, никто меня не обидит. К вопросу о том, где я шляюсь и что делаю.

Конечно, всё здесь очевидно: маму волнует не столько «где» и «что», сколько «с кем». И если крыть это «с кем» нечем, то пусть она хотя бы понимает, что её дочь в безопасности. С языка вдогонку чуть не слетела история о том, как Егор вступился за неё перед Вадимом: прочистил мозг и поправил профиль. Вовремя себя одёрнула.

— Лишь бы он не обидел, — выдохнула мать. Колкий, подёрнутый инеем взгляд запустил по коже волну мороза. Мама вывернула разговор в нужное ей русло и теперь не отступится.

Если бы она только представляла глубину и силу тревоги, прямо сейчас выедающей душу её ребенка… Она бы, может, так не наседала. Возможно, пожалела бы. А может… Наоборот, дожала. С тройным усердием.

— Мам, прекрати… — прошелестела Ульяна, утыкаясь носом в чашку. Пар над поверхностью воды исчезал, скоро чай остынет и превратится в

пойло, а Уля за это время не сделала и глотка: не лезло.

— Объясни мне, что у вас за отношения? — с притворной внимательностью рассматривая чайную ложку, что вертела сейчас между пальцами, поинтересовалась мама. — Просто общаться тебе стало скучно? Захотелось острых ощущений?

«Как ты не поймёшь?!»

Взгляд стремился спрятаться в чашке или на скатерти, но Ульяна чувствовала, что вот сейчас показывать собственные страхи и сомнения совсем не время, и взглянула на мать смело, в упор.

— Я тебе уже говорила, мам, — тихо сообщила Уля. — Я влюбилась. Вот и всё.

Мама судорожно, протяжно вдохнула. Как будто бы впервые услышала. А ведь еще в воскресенье Ульяна сказала ей об этом прямо, без обиняков. Одно «но» тут есть: кажется, это больше влюбленности. Слишком долго он рядом.

— А он? — продолжая терзать несчастную ложку и несчастную дочь, с напускным равнодушием уточнила мать.

Влепила пощечину одним «безобидным» вопросом. Только она так и умеет. Уля молча воззрилась на свою мучительницу, не решаясь открыть рот и высказаться за него. Откуда ей знать! Секундного замешательства маме оказалось достаточно.

— Я так понимаю, признаний не звучало, — констатировала она всё в том же спокойном тоне. Улино молчание её, кажется, совсем не удивило.

Еще одна пощёчина. Непонятно, какая из них вышла более хлёсткой и болезненной. Вряд ли мама понимала, что именно сейчас делает. Раздувает костер страха до пламени, которое оставит от души только горстку пепла, вот что.

— Рановато для признаний, мне кажется, — уставившись в окно, растерянно пробормотала Уля.

— Улечка, солнышко моё, ну раскрой же свои глаза. Не «рановато». Тебе кажется. Ты провела бок о бок с этим человеком больше двадцати лет. Видишь, как он живет. — «Да ты не знаешь о нем ничего! Вообще!» — Думаешь, станешь исключением? Нет… — покачала она головой. — Это большое наивное заблуждение каждой женщины: думать, что она способна на что-то повлиять. Что сможет изменить мужчину. Что мужчина сам захочет измениться ради нее. Подрастешь – поймешь. Люди не меняются.

«Наиграется и выбросит», — читалось в прямом взгляде. Мамин голос по-прежнему звучал сдержанно, но в глазах проступило беспокойство. Она хотела уберечь. Только почему-то совершенно не думала, что именно чувствует сейчас её «солнышко». Каждое прозвучавшее слово грудную клетку «солнышка» скальпелем вспарывало.

— Честно скажу: я удивлена, что Егора так надолго хватило. Ставила на сутки, — продолжила она, не дождавшись от Ули ответа.

— Мама!

— Ну что «мама»? Что «мама»? — всплеснула та руками. — Твоего отца не остановило даже то, что у него дочь подрастала! Ульяна, пойми, спермотоксикоз неизлечим. Если у них там зуд, то этот зуд вечен. Они будут постоянно искать возможность его утолить. Милая моя, у тебя память, как у рыбки… Забыла, как твой мальчик только-только девку какую-то к себе приводил? Сколько у него таких было!