Чтение онлайн

А книги все эти… Он же… Где книги?! Егор же сбагрил целый книжный шкаф! Не укладывается в голове. Да как?! Откуда он… помнит это всё?! Она ведь с разгромным счетом продувает в их игре в цитаты… «Одиночество – как голод…». С экрана читает? «Твои мысли пахнут совсем не так…». Одиночество… Том… «Дом»…

Из легких вышибло весь воздух махом, сердце, больно стукнувшись о рёбра, рухнуло вниз, треснуло и разлетелось черепками, острыми, впившимися в грудь осколками. Оглохла, одеревенела. И вспыхнула сухим тростником. Нутро налилось расплавленным свинцом, глаза широко распахнулись, вновь поплыло, завертелось, закружилось и нещадно зажгло, и Уля, судорожно

вздохнув и часто заморгав, спрятала лицо в сложенных ладонях. Сиплый, тихий, монотонный чужой голос пробил виски оглушающим выстрелом.

«Я всё одного понять не могу… Зачем рожать было?». «Грех на себя не хотела брать? А вот это – не грех?».

«Мы все – мусор. Му-у-усор. Отбросы».

«Я не помню своей матери. Однажды мне рассказали, что меня ночью нашли. На автобусной остановке. Завёрнутого в тряпки какие-то».

Как она не узнала?.. Его! В горло, лишив голоса, вонзились чьи-то когти. Когти вонзились в душу, взяв в железные тиски, обездвижили, и теперь она, будучи не в состоянии вырваться и чувствуя неотвратимую гибель, беспомощно трепыхалась в немом ужасе. Только-только жила, и – уже мёртвая… Она мёртвая. Не может быть… Нет. Тут ошибка. Ошибка какая-то.

Нет ошибки.

Агонизирующий мозг подавал непрерывный SOS в безучастную пустоту. Не может. Быть. Это… Воды… Воздуха! Что-нибудь… Ей дурно. Плохо… Сотни стоп-кадров их детства хаотично проносились перед внутренним взором. Он на них не улыбался… Привычный мир щелчком чьих-то пальцев осыпался горсткой сухого песка. Вспыхнув, обращался пеплом. Пылью. И растворяясь, исчезал.

«А меня за что любить? Не знаю. Такого».

— Егор… — отнимая ладони от лица, еле слышно выдохнула Уля. Всё, что удалось из себя вытолкнуть: «Егор». Имя безостановочно пульсировало в голове, а слова… Не могла найти слова: они рассыпались в ней, не достигая связок. Не могла взять себя в руки. Губы открывались и закрывались, дрожали. Дрожали руки, коленки, дыхание приносило боль, от которой неконтролируемо повело лицо. Нестерпимый звон в ушах глушил звуки действительности. Она видела только глаза.

Егор понял. По его изменившемуся в один миг взгляду стало очевидно – понял. Эти «два плюс два» должны были сложиться в её черепушке сразу же, за секунды. Но первый шок оказался таков, что мозг не смог пробиться через туман, в котором мгновенно заплыл, не смог переварить одновременно всю доступную информацию, протянуть и связать все необходимые ниточки, выстроить все связи. Мозг обрабатывал постепенно, как умел, по ступенькам. Может, и с ним так же… «Том» тогда был сильно нетрезв, а потом и вовсе всё удалил. Может, на следующее утро и не вспомнил, кто знает. Но сейчас, когда внутри бушевал стобалльный шторм и контролировать эмоции не представлялось возможным, когда на лбу её красными буквами светилось слово «детдом», а взгляд наверняка ополоумел, сейчас, когда все её чувства явственно проступали на лице… Сейчас он и сам связал все ниточки.

Резко отшатнувшись, Егор сделал пять шагов назад, вглубь комнаты. От неё. И сердце мгновенно почувствовало: только что он совершил прыжок через пропасть и встал на другом берегу. И ей до него теперь не дотянуться.

«Нет. Нет…»

— Иди-ка домой, малая, — вздернув подбородок, произнес он отрешенно. Его голос звучал как из преисподней. — Дверь знаешь где.

«Прогоняешь?..»

Не соображала ничего. Абсолютно! Звон в ушах мешал себя слышать. Обрывки монолога прорывались через плотную взвесь еле терпимых звуков. «Не могу… доверять. Избегаю… Смирился».

Голова кружилась, пол притягивал, а лёгкие не работали.

Нельзя. Ничего нельзя! Нельзя впадать в истерику. Нельзя показывать поработивший её неизбывный ужас. Нельзя его слушать. Нет, ни в коем случае! Нельзя позволять себе гибнуть – не сейчас, не на его глазах! Потом. Нельзя позволять ему думать. Ни о чем. Нельзя позволить тем чувствам его одолеть…

А что можно? Что делать? Что ей делать прямо сейчас?!

— Егор…

А она звучала как делающая последний выдох умирающая… Она и умирала. Сию минуту. Слова не шли. Глаза застила пелена, губы тряслись, в носу щипало, горло сдавило спазмом: вставшие в нём слезы в любом момент готовы были прорваться неконтролируемыми рыданиями. Твердь земная разверзлась прямо под ногами и поглотила. Уля падала.

«Не верю, что заслуживаю… Приемные родители… Первые лет семь никак не мог поверить… Иногда накатит сильно, приснится очередной кошмар и опять просыпаешься с чувством, что не нужен… Вспоминаю маму… Её не хватает»

— Может, я наврал тебе тогда с три короба. Ради фана, — отрезал он холодно. — Иди.

«Это ты иди… Знаешь куда?.. Иди ты…»

Они смотрели друг на друга вечность из разных углов комнаты. Он – сумрачно, пристально, из-под лезущих в глаза подсохших волос, напряженно, выжидательно, угрожающе – загнанным в угол раненым зверем. А она… она не знала, как смотрела, одно знала: она не проиграет в этой схватке, она выдержит любой его взгляд – уничижительный, жалящий, отчуждённый, остекленевший. Любой. Выдержит, чего бы ей это ни стоило, потому что страшной ценой её поражения станет потеря. Она видит! Секунда – и… Если нужно будет сейчас ему врезать сверх уже отсыпанного, врежет. Лишь бы очнулся и услышал. Но лучше…

Через края в Ульяне выплескивалось совсем другое желание. Жгучее, непреодолимое. И очень, очень естественное. Оно толкало её в спину, вперед, наперекор доводам разума и логики, наперекор пониманию, что за такое она заплатит сполна – потом, когда всё кончится. Оно срывало её с места, трепало, как ветер треплет какой-нибудь застрявший в цепких ветвях пакет, пытаясь освободить, закружить и унести в своих порывах туда, куда ветру надобно. Тело дернулось пару раз, застывая в нерешительности…

Пропади всё пропадом. Под ней высота, пропасть? Ну и черт бы с ней. Главное – не смотреть вниз…

— Думаешь, раз родная мать от тебя отказалась, раз там было вот так, то и тут так? Думаешь, что и тут ты не нужен, не дорог, что и тут бросят? — зашептала она, прижимаясь щекой к груди. Грёбаные пять шагов пролетела за секунду. Не давая опомниться, обхватила в кольцо рук и теперь с тревогой внимала бешеному биению сердца. Всё! Никуда она его не отпустит, пусть только попробует! — Твоей семьи больше нет, но прямо сейчас тебя окружают люди, которым ты нужен! Которые тебя не оставят, Егор! Не оставят, пока живы…Открой глаза! Посмотри! Баб Нюра, Аня. Я!

— Ты?..

Он так и стоял, закостенев, с опущенными руками. Не обнимал в ответ, но какая уже разница? Он не отталкивал, не пытался выгнать за дверь – стоял и не шевелился. И, казалось, вовсе не дышал.

— Я. И я не дам тебе второй раз провернуть со мной свои фокусы, — зажмурившись, пробормотала Уля в футболку. Теперь в грудь упёрся кончик носа, а вода упрямо набегала на глаза. Если стоять настолько близко, если тыкаться в него носом, то явственно почувствуешь запах геля для душа и ядрёного антисептика. — Я тоже живой человек, Егор. И я тоже боюсь.