Соседи
Шрифт:
10:35 От кого: Том: Привет. Дела все интереснее и интереснее. Давай свой вопрос.
10:37 Кому: Том: Как так получилось, что я до сих пор не знаю твоего настоящего имени, а ты моего? Тебе всё равно, с кем ты общаешься? А вдруг мне восемьдесят? А вдруг я какой-нибудь сантехник и зовут меня Слава? Мы даже фотками за это время не обменялись. Почему ты такой скрытный, Том? Вопросов получилось больше одного, извини)
Оправила и откинулась на спинку стула. Удивительно: два месяца назад она боялась показаться навязчивой, боялась выглядеть человеком, сующим нос не в свои дела. Боялась, что её неуемное любопытство положит их общению конец. Нервничала, когда
10:45 От кого: Том: =) Давай по порядку. 1. Обезличенное общение мне нравится – оно в каком-то смысле более честное. Если уж интерес возник, то можно быть уверенным, что он искренний. Собеседник не ведется на внешние атрибуты. 2. Сколько мы с тобой общаемся? Полгода есть? К никам уже привычно. Давай так: как увидимся в реале, так и представимся друг другу, ознаменуем новый этап =) Ты можешь оказаться сантехником Славой (занятная, кстати, книга), я могу оказаться школьницей в пубертате. Предлагаю сохранить интригу до встречи, раз уж так вышло.
«По первому пункту… логично… Интриган! Не колется!»
10:47 Кому: Том: Откуда? «Твои мысли пахнут совсем не так, как слова. И это слышно».
Уля была абсолютно уверена, что ответ прилетит максимум через полминуты: уж слишком известная это книга, чтобы Том её не читал. Сейчас он отпишется, и она попробует развить вброшенную мысль. Но прошло десять минут, двадцать, полчаса, а никакой реакции не воспоследовало. Внутренности сжигали противоречивые чувства: торжество и разочарование. Торжество, потому что в этой их игре в цитаты с оглушительным разрывом в очках, которым Уля мысленно ведет учет, проигрывает она. Тридцать один – восемнадцать сейчас счет, если ей память не изменяет. В его пользу. Неужели настал тот сладкий миг? Неужели нос ему утёрла? А чувство разочарования… Ну, потому что в глубине души она надеялась, что он прочтет между строк и как-то отреагирует.
«Да не может быть, чтобы слился! Ответит, нужно просто подождать…»
11:42 От кого: Том: Сдаюсь.
«Да ладно?!»
11:47 Кому: Том: «Дом, в котором», Мариам Петросян. Шикарный, почитай.
11:48 От кого: Том: Дом? Я закрыл странице на 70-ой. Не осилил.
«Как так? От неё же не оторваться!»
11:48 Кому: Том: Почему?
11:49 От кого: Том: Чересчур реалистично. Горшки, двор, взрослые. Корочки хлеба.
11:50 Кому: Том: Это же магический реализм.
11:51 От кого: Том: Иными словами, упакованная в сказочные метафоры жизнь. Страшная.
Порывисто втянув носом воздух, Уля подорвалась из кресла и направилась прямиком к книжному шкафу. Мгновенно выцепив взглядом толстый белый корешок, потянула на себя. Открыла наугад, где-то в самом начале, и попала на пятьдесят первую страницу, аккурат на строчки про горшки. Провидение… «Воспоминание было грустным и плохо пахло». Глаза впились в текст, ослабевшие пальцы перевернули лист. «Другие… плакали, а он не плакал никогда». «…Доставал из карманов припрятанные куски хлеба». «Он рано понял, что его не любят… Он не понимал почему, но не удивлялся и не обижался. Он никогда ничему не удивлялся».
Да что же это? Говорить, что история слишком реалистична, может только тот, кто… Кто… Кому не чужды изображенные в ней реалии. Но… Это же сказка! Местами веселая, а местами страшная
11:59 Кому: Том: Может, хочешь к сказанному что-то добавить?
12:00 От кого: Том: Нет =)
Вот спасибо так спасибо. А то же одного Егора этим летом ей мало. Возможно, не стоит принимать так близко к сердцу и искать какие-то параллели между Томом и героями книги? Возможно, он просто слишком впечатлился? А вдруг не просто? Спросить?
«Не лезь в чужую душу в галошах. Пох, что ножки вытер»
12:05 Кому: Том: Хорошего дня тебе, школьница в пубертате.
12:06 От кого: Том: И тебе)
***
Отца Ульяна заметила ещё с улицы, сквозь стеклянную витрину. Он сидел поседевшим затылком ко входу, но она узнала бы его из тысячи при любых обстоятельствах – по горделивой осанке. Её папа всегда держал спину прямой, а широкие плечи расправленными. Ей всегда казалось, что он не боится ничего, что любые невзгоды готов встретить с высоко поднятой головой. Уле её отец всегда казался самым лучшим, самым красивым и добрым на свете.
Пока не ушел.
В груди ощутимо кольнуло. Ульяна пришла вовремя, даже чуть загодя: часы на телефоне показывали без шести минут четыре. А он уже ждал. Действительно, не стал заезжать домой после десятичасового перелета: рядом со стулом стоял огромный чемодан, свидетельствующий о том, что командировка и впрямь была длительной. В такие баулы, как этот, может поместиться полшкафа: куртки, походная обувь и штаны, пуловеры любой толщины, флис, водолазки, футболки и майки. В памяти всплыли стёртые, показанные, как через мутное стекло, кадры из детства: вот папа собирается в очередную поездку, и весь диван завален вещами. Её всегда привлекали толстые шерстяные носки, пухлая аптечка и жестяная посуда, которая ужасно весело гремела. Улины танцы с чашками, мисками и поварешками папу неизменно развлекали, а маму, которая мало что ценила выше тишины, наоборот, раздражали. Еще бы! Грохот стоял, у-у-у…
Чёрт знает, почему в такой волнительный момент Ульяна думала о том, что находится в отцовском чемодане. Просто ни о чём больше не думалось, голова опустела, а сердце колотилось, казалось, на пределе возможного.
Это лето всё с ног на голову перевернуло. В ушах жутким предостережением звучит просьба Егора беречь близких, пока они у тебя есть; перед мысленным взором стоит он сам, перед мысленным взором – мост и отчаявшийся парень, потерявший семью и не желавший здесь оставаться. А в глубинах души клубятся воспоминания… Тёплые, нежные… Щемящие. Когда-то в её жизни было четверо близких людей.
Может, эта встреча нужна ей, чтобы получить ответы на все вопросы, действительно простить и окончательно отпустить одного из этих четверых. А может, обрести? В июне баб Нюра сказала: «В приближении всё не то, чем кажется издалека». В середине августа она стоит у витрины кафе и молится, чтобы подтвердилось. Чтобы баб Нюра опять оказалась права.
Можно сколь угодно долго сверлить взглядом папины лопатки, можно уговаривать себя не психовать. Можно, не двигаясь с места, продолжать часто-часто сглатывать подступающий к горлу ком, смаргивать водную пелену перед глазами и собирать в единый пазл осколки памяти. Можно, предчувствуя, что не сдюжит, развернуться и уйти, но… Она уже большая девочка. Справится. Пора.