Шрифт:
Очень давно хочу попробовать написать про войну. Нет, не батальные сцены и фронтовые будни - такое и не буду пытаться, а жизнь простого люда в оккупации. По линии отца вся родня была под немцами - Орловская область, после войны ставшая Брянской. После освобождения, в сорок третьем ушли сразу на фронт: отец, дед и дядюшка - младший брат отца. Дед, в сорок первом не призванный по причине грыжи, стал ездовым, отец - артиллерист, дядюшка - пехотинец. Дедуля с отцом побывали-таки в Берлине. А дядюшка... месяц и десять дней не дожив до восемнадцати, остался в Польше. У каждой семьи есть свои деды, бабушки, отцы, дядюшки... Надеюсь, что таким образом я смогу выразить свое уважение всем - и погибшим, и живым, попавшим
ГЛАВА 1.
Жизнь Березовки, мирной деревеньки раскинувшейся привольно среди полей бескрайней орловщины, резко раскололась после двадцать второго июня. Враз не стало вечерних гуляний молодежи, до первых петухов распевающей песни, гармонисты Яков и Василь в первые же дни ушли на фронт, резко поубавилось молодых мужиков в деревне.
В конце июля пришла в деревню первая скорбная весть - похоронка на Степана Абрамова. Степана призвали в сороковом, сразу же после свадьбы со Стешкой Ефимовой, крупной, ядреной, отчаянной девкой, которая и за себя постоять могла, и в зубы дать, если что.
Было дело - прилетело от неё липучему, хамоватому Стаське Шлепеню, прозванному ещё с малолетства Слепнем. Парнишка рос пакостным, уверенным в своей безнаказанности, мамашка его, ядовитая сплетница, цеплялась как репей к каждому, кто косо глянул хотя бы на её чадушко. Местные девчонки, зная гадостную натуру, обходили его стороной. Подросший, он мотался по соседним деревням, и не одна девица потом рыдала в подушку. Давненько, ещё в школе, положил он глаз на Глафиру Ежову - светловолосая, голубоглазая, с косой до пояса, она не обращала на него никакого внимания. У неё с первого класса получилась дружба с Родионом Крутовым, с годами переросшая в любовь. Едва им исполнилось по восемнадцать они поженились, и Слепню оставалось только облизываться на расцветшую после рождения Грини Глафиру. Попытался он говорить ей вслед грязные слова, за что нещадно был бит Родей, на которого злобу затаил лютую.
– Встретимся мы ещё с тобой на узенькой дорожке!
– Все равно я тебе морду опять подпорчу, - был ответ.
В последнее время, перед его арестом, моталась к нему в деревню какая-то развинченная городская девка - Милка, которая спала с ним на сеновале и совсем не обращала внимания на вопли Слепнихи.
Году в тридцать шестом, будучи уверенным в своей неотразимости-смазливости, попытался Слепень прилипнуть к Стешке... улучил минутку и зажал её на пятачке за клубом. Она не стала кричать и вырываться, а молчком двинула ему коленом по достоинству и, когда он согнулся, треснула кулаком по башке, убегать не стала, схватив валявшуюся сучковатую палку, тут же добавила и по спине. Потерявший свою зазнобу Степан, бросив гармонию, выскочив на пятачок, увидел согнувшегося и зажимающего пах Слепеня, а рядом Стешку с кривой суковатой палкой в руках:
– Я тебе не Милка, руки отобью враз!
– Увидев Степу, подхватила его под руку.
– Не переживай, он свое получил!
– и увела оглядывающегося и сжимающего кулаки Степушку.
Слепню повезло, что она увела Абрамова, и отдышавшись, он побрел в хату, восхищаясь про себя: - Ну и девка!
Вскоре Шлепеней - папашку и сына арестовали, по деревне поползли слухи, что они замешаны в деле с барскими драгоценностями. Убегая в восемнадцатом году, помещик Краузе, якобы, не успел прихватить свои ценности, зарыв их где-то в огромном, выращенном вручную, парке. История была
– Стеша, получив похоронку, как закаменела. Она не выла, не кричала, как мать Степана, она просто молчала - резко похудевшая, с запавшими глазами, от неё осталась только тень той задорной заводилы и запевалы...
Становилось все тревожнее, через деревню день и ночь тащились усталые измученные гражданские, убегавшие от немцев, бабы помогали как могли, но беженцев меньше не становилось. Вдалеке еле слышно стало погромыхивать.
– Гроза, знать, идет где-та!
– вымолвил дед Ефим, зябко кутающийся в куфайку и мерзнущий по причине многих лет.
– Нет, дед, это фронт громыхаеть, - ответил Никодим Крутов, - фриц-то прёть, уже под Киевом воюють наши-те. Ох, горе горькое, вот и повоевали малой кровью.
– Его Родион, ушедший на фронт двадцать четвертого июня, был где-то там, и кто знает, жив ли его единственный сын. Никодим каждый день ездил на стареньком дребезжащем лисапете в дальний, километров за десять, в лес. Всякий день привозил много грибов.
– Суши, Глаш, - говорил он снохе, - зима-то долгая и суровая будет, вон, приметы-те все на это указують. Вот и не верь посля такого, что грибов великий урожай - к войне.
Частенько брал с собой старшего внука Гриню, как две капли воды похожего на него: у того и другого рыжеватые волосы, серо-зеленые глаза, шустрые, худенькие, как два воробья, легкие на ногу, успевавшие везде. Только вот учился Гриня плохо, вертелся, не слушал единственную их учительницу Марью Ефимовну, за что попадало от батьки.
Второй внук, Василь, был полной противоположностью Грини -(удавшийся в Родиона, а тот был на полторы головы выше папани - пошел в материнскую родню), взявший от мамки своей,Глафиры,белые волосы и голубые глаза, он был настоящим васильком, смотрящим на него всегда приходили на ум васильки в ромашках.
Первый класс Василь закончил с похвальной грамотой. Очень хвалила его Ефимовна, а дед Никодим звал "Василь-прохвессор."
С каждым днём громыхание фронта слышалось все отчетливее и ближе, поспешно собрался и укатил в ночь, как тать, на колхозной подводе председатель, бывший до этого примерным и яростным коммунистом, по-тихому исчезали его ближайшие подпевалы.
– Хто знает, може, они в эти, партизаны подалися?
– рассуждал дед Ефим.
– Держи карман шире, эти партизаны уже поди за Уралом, в этой как её, Бурят-Монголии.
В августе принесли сразу три конверта Марье Ефимовне - оба старшеньких, Иван и Петр, офицеры, служившие где-то в Западном округе, пали смертью храбрых, а младший, Пашка, ушедший добровольцем, пропал без вести... Ефимовна молча упала в обморок, неделю пролежала в горячке, бабы, постоянно сменяя друг друга, сидели возле неё, сморкаясь и плача, у каждой кто-то был на фронте и леденела душа, глядя на их всегда такую сдержанную и разумную Ефимовну. Очнулась она через неделю, возле неё сидела Стешка, осмотрев диким взглядом вокруг, Ефимовна слабо застонала: -За что, Господи? Всех сразу?